Дмитрий Балашов. На плахе - Николай Михайлович Коняев

К сожалению, сразу после выступления мне нужно было уезжать, поговорить с Балашовым не удалось, но несколько лет спустя, уже после кончины Дмитрия Михайловича, я нашел его размышления о Петре I, и у меня возникло ощущение живого диалога…

«Христианство, – говорил Дмитрий Михайлович, – не утверждало племенной исключительности русичей, система эта оказалась годной для создания на взаимотерпимых принципах многонационального государства – Великой России, или Великороссии. Но с ростом самодержавия и бюрократического аппарата эта идеальная, так сказать, форма русской государственности стала нарушаться, и произошло это задолго до Октября. Сила стала заменять убеждения – таковы «силовые» никоновские реформы, вызвавшие раскол и ослабление Церкви.

Петр I совершил непоправимое – разорвал нацию надвое, противопоставив дворянство народу. Он же установил на Руси рабство, ввел порку и продажу людей, увеличил налоги в 6,5 раза, а численность нации при нем сократилась на одну пятую!

Я уж не говорю о том, что именно с его августейшего правления началась экологическая катастрофа плодородного слоя российских земель – вырубка лесов вкупе с введением отвального плуга вызвала быстрое обесструктуривание почвенного слоя в Центральной России и размывы его оврагами, и так далее. Негативные итоги правления Екатерины Великой: не были решены вопросы крестьянского землепользования и грамотной экологии, культурное противостояние классов только углублялось. В результате наступил общий кризис, закономерно приведший к революциям».

Диалог, о котором я говорю, не относится к жанру разговоров, которые ведем мы по тому или иному поводу для отстаивания собственных взглядов или для простого самоутверждения.

Это попытка постижения той Божьей истины, которую и являет нам наша история, изо всех сил пытаются скрыть от нас апологеты атеизма и русофобии.

4

И тут, развивая принципы диалога, о котором мы говорили в предыдущей подглавке, надо сказать о поразительном соседстве двух писателей-современников – Дмитрия Михайловича Балашова и Валентина Саввича Пикуля.

Обычно их противопоставляют…

«Но дело не только в конкретных фактах истории – при таком «кастрированном» подходе к прошлому утрачивались естественные причинно-следственные связи исторических процессов, создавалось впечатление некоего «утаивания». На волне этого «утаивания» расцвел, к примеру, феномен Валентина Пикуля, – как признавался сам Пикуль, – единственно на том обстоятельстве, что полная русская история остается «закрытой» для людей, возникла исключительная популярность его творений. Один критик, помнится, сравнил писательскую манеру Пикуля с позицией корабельного боцмана, который «травит» «салагам» разные интересные истории быта королей и их фаворитов, который сосредоточивается на интимных сторонах быта знаменитых людей, разворачивает до размера романа «дней минувших анекдоты», заставляет исторических личностей изъясняться расхожими афоризмами. Слог писателя отличался особенной «лихостью», свойственной массовой литературе вообще, – и до поры до времени Валентин Пикуль вполне естественно заполнял своими художественными выдумками те лакуны, которые оставались после «официального» изучения истории»[96].

Это рассуждение я выбрал отчасти потому, что здесь приведена скрытая ссылка на мою статью о творчестве В.С. Пикуля.

Я писал в этой статье:

«Сказовость прозы Пикуля зачастую определяет и направленность его взгляда на своих героев.

Чаще всего в центре повествования – особы значительные: полководцы, дипломаты, цари, крупные администраторы. Один критик как-то язвительно заметил, что взгляд Пикуля на них – взгляд из передней, из кухаркиной комнаты, из лакейской.

При всей недружелюбности к Пикулю, отмести это высказывание напрочь трудно. Ведь действительно, Александр I и Кутузов из «Войны и мира» и Александр I и Кутузов из романа Валентина Пикуля «Каждому свое» – люди, не знакомые друг с другом.

Не прав же язвительный критик в другом.

Взгляд автора на высокопоставленных героев направлен не из передней, а из матросского кубрика. Образовательный ценз у обитателей передней, может быть, и повыше, и к сильным мира сего они поближе, но цель подглядывания – разная. Одним нужно не пропустить момент, когда пальто подавать, другим – когда к орудиям становиться.

Взгляд Пикуля на своих высокопоставленных героев хотя и не эпический, но от этого не становящийся менее объективным. Это взгляд человека, рассказывающего, как он представляет себе этих людей.

Пикуль зачастую предумышленно упрощает тот или иной персонаж.

Его задача – предельно кратко и ярко, а главное, понятно рассказать о людях, которых его слушатели никогда не видели и не увидят. Ум внимающих боцману-рассказчику матросов не изощрен в историко-филологических изысканиях, для него безразлично, как звали того или иного приятеля кавалера-девицы де Бона или какие именно ордена получил тот или иной наполеоновский маршал.

Важнее для них другое.

Они должны узнать, что было время, когда существовал чрезвычайно одаренный проходимец, и никто не знал, где его родина, какой стране он служит и кто он вообще такой – мужчина или женщина?.. Что властолюбивый, движимый лишь собственным честолюбием корсиканец залил кровью все европейские страны…

И тут Валентин Пикуль ни на шаг не отступает от исторической правды, хотя, разумеется, сам жанр сказового повествования подталкивает его к известной деформации исторических событий. Как правило, исторический персонаж не только «опрощается», но для описания его привлекаются детали быта, не свойственного персонажам, но более понятного и близкого слушателям. Например, султан у Пикуля вполне может «заливать за галстук».

Но вот что удивительно.

Точно такими же приемами пользуется и такой замечательный мастер слова, как Н. Лесков в «Левше», изображая императора Александра и атамана Платова…»

Статья была более объемной, но и из процитированного отрывка видно, что Пикуль прибегает к сказу отнюдь не для того чтобы, сосредотачиваясь «на интимных сторонах быта знаменитых людей», развернуть до размера романа «дней минувших анекдоты».

Но речь, конечно, не только о передержках, которые допускает В. Кошелев, стремясь выстроить противопоставление.

Ошибочен сам его подход.

Противопоставлять двух больших русских писателей Дмитрия Балашова и Валентина Пикуля нет ни нужды, ни возможности… Поэтому-то противопоставление это и не может быть выстроено без передергивания и подтасовки.

Ну, посудите сами…

Писатели нигде не пересекались по эпохам. Валентин Пикуль не уходил глубже семнадцатого века, Дмитрий Балашов не поднимался дальше шестнадцатого.

Они не пересекаются и в манере письма. Валентин Пикуль выстраивает свое повествование по законам сказовой прозы, превращая в сказ, в предание эпическое событие, Дмитрий Балашов фольклорные и летописные предания разворачивает в эпические повествования.

Нет точек пересечения, а значит, отсутствует и возможность сравнения, какой писатель успешнее решает ту или иную историческую или даже художественную задачу.

Ну а утверждение, дескать, «если бы Дмитрий Балашов, начавший в те же годы, пошел по этому (Пикуля. – Н.К.)