Дмитрий Балашов. На плахе - Николай Михайлович Коняев

Он пишет статьи, подытаживающие его творческий путь, он ведет беседы, в которых как бы нечаянно затрагивает самое главное…

Тут – прошу читателя извинить меня за это автобиографическое отступление! – я должен описать свою последнюю встречу с Д.М. Балашовым на Соборной встрече «Духовно-историческая и православная темы в современной художественной литературе», посвященной исторической литературе», проходившей 5–6 февраля 1998 года.

«Надо делать, надо совершать поступки, – говорил тогда Д.М. Балашов. – Этого требует от нас Господь Бог.

Я скажу, что мне приходилось жить в деревне, держать скотину и так далее, и я заметил такую вещь, что когда ты все до предела силы напрягаешь, каким-то образом тебе оказывается помощь. Вдруг не идет дождь. У тебя раскидано сено, тучи волочатся на такой вот высоте, а дождя нет, пока ты не собрал, но ты должен работать как сволочь, потому что малейшая ослаба, которую ты себе даешь, она видна сверху, это касается и личности, и народов в целом. Не надо давать себе этой ослабы»[94]…

Второй день Соборной встречи, проходившей теперь в конференц-зале Союза писателей России, начинался с моего доклада.

Привожу его по тексту стенограммы.

«Вчера Юрий Лощиц прочитал нам блистательный памфлет по поводу современных тенденций к укорачиванию русской истории. Я разделяю пафос выступления Юрия Михайловича, но, должен заметить, тенденции эти не вчера появились.

Вот один из примеров. В четырех томах «Курса лекций по русской истории» Ключевского имя святого князя Александра Невского упоминается всего пять раз: три раза, когда речь идет о его родственниках, еще раз – в связи с монастырем и один раз – по поводу ордена самого святого князя. А самого святого князя и тех деяний, которые на много столетий вперед определили историю нашего Отечества, повенчавшего, как сказал присутствующий здесь Дмитрий Балашов, Русь со Степью, у Ключевского нет.

К сожалению, у нас еще до сих пор бытует представление, будто цензура – это чисто советское изобретение. Это не совсем так. Если мы сравним рекордсменов советского непечатания – таких, как Михаил Булгаков, Андрей Платонов, Николай Гумилев, – с запрещенными писателями дореволюционной поры, то разница будет такая же, как между юношами-третьеразрядниками и гроссмейстерами. Например, книга «Просветитель» преподобного Иосифа Волоцкого была напечатана через 350 лет после ее создания, а «Житие протопопа Аввакума» – спустя 200 лет.

Тут я привожу примеры лишь самых главных русских книг, книг, которые все столетия продолжали жить сотнями и тысячами копий тогдашнего «самиздата». И когда мы немного подсмеиваемся над панегириками советских литераторов Брежневу, Ленину, – то не нужно забывать, что это, в сущности, детский лепет, наивный такой, по сравнению с тем, как принуждали писать и думать, ну, например, о Петре I те же Романовы.

Восторженная ложь о якобы богобоязненном отце народа, который, как мы знаем, любил повеселиться в компании Всешутейшего Собора, и который, что самое главное, издал позорнейший указ об отмене тайны исповеди, нанесший самый страшный, может быть, удар по нашей Православной Церкви, – эта ложь не подвергалась критическому осмыслению даже такими серьезнейшими историками, как Сергей Михайлович Соловьев.

Нам посчастливилось, что мы живем в тот редкий момент нашей отечественной истории, когда можно говорить о нашей истории, не стесненными ничем, кроме своей совести и страха Божия. И к кому, если не к нам, обращены слова: «Счастлив, кто посетил сей мир в его минуты роковые».

Конечно, многие из нас, растерявшиеся от нужды и бесправия, не соотносят эти слова с собою, но ведь виновата здесь не только нужда. Не все сейчас понимают, что тютчевское счастье никакого отношения не имеет к тому счастью, модель которого насаждается в обществе потребления.

«Его призвали всеблагие, как собеседника, на пир» – в этих словах поэта полнее, чем в самой многостраничной политической программе, сформулировано и раскрыто все, что нужно делать нам, застигнутым ночью, опустившейся на наше Отечество. Желаем мы этого или нет, готовы или не готовы, но мы должны стать собеседниками в тютчевском значении этого слова. Мы обязаны освободиться от всех, пусть и дорогих нашему сердцу иллюзий и открытыми глазами увидеть то, что явлено сейчас не только сосредоточенному молитвенному сознанию, но и нам, грешным.

Именно это – стремление стать собеседниками – движет, на мой взгляд, современными историческими романистами…

Сейчас подлинный такой момент свободы, и вся проблема только в том, чтобы расстаться со своими заблуждениями. Конечно, и сейчас можно услышать от многих православных людей, даже священников, что нехорошо, дескать, Петр I поступил с отменой тайны исповеди, но, с другой стороны, окно в Европу прорубил, да и отмена тайны исповеди – это ведь только злоумышлений против монаршей личности касалось, против государственного порядка, а обо всем остальном священник не обязан был сообщать в Тайную канцелярию.

Тут, конечно, трудно что-либо возразить. Про «окно в Европу» все верно и про злоумышления против порядка… Только, с другой стороны, и чекисты от священников не требовали, чтобы о супружеских неверностях им сообщали или о том, что кто-то у кого-то что-то украл.

Конечно, очень больно говорить об этом, но тут очень важный момент… Мы не можем немножко верить в Бога, а немножко в идею, которая нашу веру опровергает.

Иначе просто не сойдутся концы с концами в нашей истории.

Иначе получится так, что и цари у нас – помазанники Божии, и народ – православный, а потом пришли какие-то злые дяди масоны и все перевернули с ног на голову. Но тут ведь, конечно, все знают, что были злые дяди, только ведь и Бог-то тоже был, и уж если Он попустил, что пришли к власти злые враги Церкви, значит, что-то не так помазанники Божии делали и народ-боголюбец тоже.

И, конечно, проблема такого противостояния первых Романовых и Православия не может быть сведена только к оценке Петра I. Многое было сделано и царем Алексеем Михайловичем…»[95]

Читая доклад, я сидел на торце президиумного стола, а напротив – Дмитрий Михайлович Балашов и я видел, как он внимательно слушает. Свое выступление я закончил цитатой из первого послания к коринфянам апостола Павла…

«Не хочу оставить вас, братья, в неведении, что отцы наши все были под облаком и все прошли сквозь море. А это были образы для нас, чтобы мы не были похотливы на злое, как они были похотливы. Все это происходило с ними как образы, а описано в наставление нам, достигшим последних веков».

Вчера писатель Крупин немножко как-то смущался – православно или не православно то или иное изображение исторических персонажей, но если мы вдумаемся