Скуф. Маг на отдыхе 4 - Максим Злобин

* * *

Рыбалка у нас явно не задалась. Ну… хотя бы потому, что крики Гордея распугивали рыбу.

— Говори, с-с-с-сука!

— Нет!

— Говна собачьего ответ, — развёл я руками. — Костян, ломай его дальше.

— А-АААА-АААА!!!

Жалкий, взмокший, весь в грязи, мой соседушка корчился от боли на земле. Все грубые и силовые методы уже были испробованы и никакого эффекта не принесли, Верзилин стоически терпел боль и не кололся, а потому за дело взялся Гринёв.

Боюсь даже представить, какую агонию сейчас переживает его мозг. Какой гормональный фортель сейчас играет с ним его организм, в какую грустную, унылую и беспросветную точку пульсирующей боли сжался весь его мир.

Что ж…

Как мы дошли до жизни такой?

Да вот так. Обработка зятя сингапурского нефтяного магната началась сразу же, стоило лишь Гринёву и Верзилину пожать друг другу руки. Разговор с Иринкой оставил на душе какое-то гадостливое чувство, так что я решил форсировать события.

Без натужной тягомотины и лишней осторожности сразу же повёл разговор туда, куда мне нужно.

И так уж вышло, что мы даже до озера не добрались. Начали мудохать ублюдка в кустах, в нескольких метрах от шлагбаума в Удалёнку, именно там он впервые прокололся, когда ляпнул, что его жена и не жена вовсе.

А кто же тогда?

Глава триады.

Ну получай, стало быть, в душу. Первое откровение было случайным, Верзилин даже сам не заметил, как ему в голову проник менталист, ну а дальше уже пошло активное сопротивление, и добывать следующие ответы приходилось через силу.

Но так или иначе, за пятнадцать минут товарищ наговорил себе уже на несколько смертных казней.

И жена не жена, и тесть не тесть, и весь приезд — это прикрытие. На кой-хрен? О-о-о-о, вот тут меня ждал реальный сюрприз!

— Шестакова, — сквозь стиснутые от боли зубы процедил Гордей.

— Чего «Шестакова»?

— Ксения Константиновна… Шестакова… Разработки… Род… Тетрадь с чертежами… Тайнинское… Украла… Украла…

— Тише-тише-тише, — я присел на корточки, взял ублюдка за подбородок и чуть притянул к себе; взял бы за волосы, да вот… увы. — Давай поподробней, ладно? — попросил я. — Ну ты же понимаешь, что теперь придётся рассказать всё?

— Пошли к чёрту!

Я уж было дело подумал, что сейчас плюнет. Обычно в таких ситуациях по канону принято плевать, но Гордей Гордеевич как-то позабыл о законах жанра. Видимо, Стёпка так сильно выкручивал ему извилины, что Верзилину было совсем не красивых жестов.

— Ты заговоришь, — утвердил я. — Рано или поздно. А давай так? Ты сейчас не тянешь время, всё выкладываешь и всех сдаёшь, а взамен…

— ААА-ААА-АААА-А! — поднажал Гринёв.

— … взамен я гарантирую тебе жизнь. Возможно, даже колонию-поселение лет так-эдак через десять, если будешь себя хорошо вести.

— Шестакова… Шестакова… Шестакова…

Пот с лысины аж струёй лился, а глаза Гордея начали закатываться.

— Кость, потише, — попросил я, обернувшись в Гринёву. — Как бы не вырубился…

И тут:

— Осторожно! — крикнул тайник, указывая на Верзилина и…

Ох, ядрёна мать. Меня аж передёрнуло. Есть всё-таки в этих членистоногих тварях что-то такое отталкивающее, что может пронять любого. Татуировка Гордея Гордеевича вдруг ожила и материализовалась в сколопендру.

Сперва я подумал, что Верзилин врубил режим загнанной крысы, и сраная сороконожка сейчас кинется на меня, но…

— Лови её! Лови, Скуф!

…но прогадал.

Перебирая всеми сорока лапками, тварь рванула вверх по руке Гордея Гордеевича.

— Он себя убивает! — заорал Гринёв. — Останови!

И-и-и-и… эть! Стоило мне пришлёпнуть сколопендру, как вдруг хитин под ладонью будто бы растворился, и дальше сороконожка побежала по телу в качестве татуировки.

— Твою ж мать, — прошептал я и принялся тщетно ловить её дальше.

Пока дошёл до мысли, что нужно, наверное, вырвать кусок кожи хотя бы с частью рисунка, сколопендра уже добралась до шеи, а вырывать кусок шеи… ну так я только помогу ему самоубиться.

— С-с-с-сука, — прошептал Гринёв у меня за спиной, когда нарисованная сороконожка забежала Верзилину на лицо, а потом шмыгнула прямо в рот, исчезнув за губой. — Кажись, всё.

И впрямь всё…

В следующее мгновение Гордей Гордеевич выпучил глаза и заорал ещё сильнее. Левый глаз налился кровью, а затем — хлюп! — с противным чвяканьем сквозь глазное яблоко наружу вырвалась сороконожка.

Гордей затих. Сороконожка тоже повисла без движения.

Помер.

Н-да… Слыхал я и о мафиозных порядках, и о харакири, и о шпионах, которые в зуб себе капсулу цианида помещали. Но вот чтобы так. Жуть какая.

— Так, Кость, — поднялся я на ноги. — Ну ты уже понял, да? В Сакраменто засело бандформирование, надо брать.

— Конечно, понял, — Гринёв тут же схватился за телефон и начал кому-то набирать. — Сходил, называется, на рыбалку, — хмыкнул он, пока в трубке раздавались гудки.

А я задумался. Первым делом мысли потекли в сторону Шестаковой, что надо бы ещё раз поговорить с ней начистоту и собрать с неё действительно всю информацию, но тут вдруг похолодел.

Ира же прямо сейчас у них.

И…

Сахарница! Василий Иванович, ну твою же мать! Ну сахарница же!

— Алло, Кузьмич, — пешком до дома было меньше пяти минут, однако счёт, один хрен, шёл на секунды. — Нет времени объяснять! Сахарница под гжель! Та, которую Ира вчера весь вечер в руках крутила! Она где⁈

Сахарница была на месте…

* * *

Мы изо всех сил пытались представить себе баньши.

Вот что у нас получилось.

Но скорее всего она еще страшнее.

Глава 17

В кузове довольно сильно потряхивало, водитель спешил.

— Кто-то знает, что ты ушла? — спросила Ирина.

— Стеклова знает, — ответила Ксюша Шестакова и всхлипнула. — Я ей сказала, что в лес иду, за грибами.

— За грибами⁈ Серьёзно⁈ А ты раньше когда-нибудь ходила за грибами⁈

— Нет.

— И что⁈ Её ничего не смутило⁈

— Стеклову-то? — и снова всхлип. — Вообще нисколько. Наоборот, советов надавала что брать, что не брать, где искать и всё такое прочее. И ещё умоляла мухоморы не пинать, мол, они для лесных зверушек очень полезные…

— Плохо.

— Ага, — всхлип-всхлип. — Очень плохо.

Шестакова повесила бы голову,