Не отрекаются любя. Полное собрание стихотворений - Вероника Михайловна Тушнова

такими несчастливыми глазами?

Как много раз ты от меня бежал,

как много раз я от тебя бежала…

Мы жгли костер.

Гудит лесной пожар.

Не поздно ли спасаться

от пожара?

Двое и яблоко

Все яблоки сняли,

а его не заметили,

не разглядели, видно,

сквозь ветви.

Осталось висеть оно, одинокое,

иззябшее,

мокрое,

розовобокое.

Наверно, яблоку было грустно,

думалось яблоку:

«Я ведь вкусное,

отчего же меня обошли, забросили,

оставили здесь

на немилость осени?»

Но однажды,

на мглистом седом рассвете,

человек раздвинул ржавые ветви,

и засмеялся находке счастливой,

и сорвал рукою неторопливой,

из тысячи тысяч

самое лучшее…

Он принес его в дом,

в тепло и беззвучие,

положил на подушку,

от влаги блестящее, –

и сквозь сон улыбнулась

женщина спящая.

За яблоком потянулась рукою,

прижалась к нему горячей щекою,

и пахнула в лицо ей осень сырая

первым и вечным

дыханьем Рая.

Он окно притворил, спросил:

– Не озябла ты? –

А за окном орали вороны,

дождь шуршал, воробьи верещали.

И было все, как в самом начале,

было все, как во время оно:

двое и яблоко.

«Не о чем мне печалиться…»

Не о чем мне печалиться,

откуда же

слезы эти?

Неужели сердце прощается

со всем дорогим на свете –

с этим вечером мглистым,

с этим безлистым лесом…

А мне о разлуке близкой

ничего еще не известно?

Все еще верю:

позже,

когда-нибудь…

в марте… в мае…

Моя последняя осень.

А я ничего не знаю.

А сны все грустнее снятся,

а глаза твои все роднее,

и без тебя оставаться

все немыслимей!

Все труднее!

«Глаза твои хмурятся…»

Глаза твои хмурятся,

горькие, мрачные,

тянется, курится

зелье табачное,

слоятся волокна

длинные, синие,

смотрится в окна

утро бессильное.

Сердце не греется,

дело не ладится,

жизнь драгоценная

попусту тратится.

Может быть, кажется,

может быть, чудится,

что ничего уже в жизни

не сбудется…

Думаю с грустью:

чего я стою?

На что гожусь я? –

место пустое!

Чего я стою

с любовью моею,

если помочь тебе

не умею?

«Гонит ветер…»

Гонит ветер

туч лохматых клочья,

снова наступили холода.

И опять мы

расстаемся молча,

так, как расстаются

навсегда.

Ты стоишь и не глядишь вдогонку.

Я перехожу через мосток…

Ты жесток

жестокостью ребенка –

от непонимания жесток.

Может, на́ день,

может, на́ год целый

эта боль мне жизнь укоротит.

Если б знал ты подлинную цену

всех твоих молчаний и обид!

Ты бы позабыл про все другое,

ты схватил бы на руки меня,

поднял бы

и вынес бы из горя,

как людей выносят из огня.

«Не охладела, нет…»

Не охладела, нет,

скрываю грусть.

Не разлюбила, –

просто прячу ревность.

Не огорчайся,

скоро я вернусь.

Не беспокойся,

никуда не денусь.

Не осуждай меня,

не прекословь,

не спорь

в своем ребячестве

жестоком…

Я для тебя же

берегу любовь,

чтоб не изранил насмерть

ненароком.

«Ну что же, можешь покинуть…»

Ну что же, можешь покинуть,

можешь со мной расстаться, –

из моего богатства

ничего другой не отдастся.

Не в твоей это власти,

как было, так все и будет.

От моего злосчастья

счастья ей не прибудет.

Ни любви ей,

ни ласки

не добавится ни крупицы!

Не удастся тебе,

не удастся

душой моей откупиться.

Напрасно стараться будешь:

нет любви – не добудешь,

есть любовь – не забудешь,

только счастье загубишь.

Рыжей глиной засыплешь,

за упокой выпьешь…

Домой воротишься – пусто,

из дому выйдешь – пусто,

в сердце заглянешь – пусто,

на веки веков – пусто!

«Так уж сердце у меня устроено…»

Так уж сердце у меня устроено –

не могу вымаливать пощады.

Мне теперь – на все четыре стороны…

Ничего мне от тебя не надо.

Рельсы – от заката до восхода,

и от севера до юга – рельсы.

Вот она – последняя свобода,

горькая свобода погорельца.

Застучат, затарахтят колеса,

вольный ветер в тамбуре засвищет,

полетит над полем, над откосом,

над холодным нашим пепелищем.

«Все было до меня: десятилетья…»

Все было до меня: десятилетья

того, что счастьем называем мы.

Цвели деревья,

вырастали дети,

чередовались степи и холмы,

за ветровым стеклом рождались зори

очередного праздничного дня,

был ветер,

берег,

дуб у лукоморья,

пир у друзей, –

все это без меня.

Моря и реки шли тебе навстречу,

ручной жар-птицей

в руки жизнь плыла…

А я плутала далеко-далече,

а я тогда и ни к чему была.

Ты без меня сквозь годы пробивался,

запутывался и сплеча рубил,

старался, добивался, любовался,

отпировал, отплакал, отлюбил…

Ты отдал все, что мог, любимой ради,

а я? –

всего глоток воды на дне,

сто скудных грамм в блокадном

Ленинграде…

Завидуйте,

все любящие,

мне!

«Я одна тебя любить умею…»

Я одна тебя любить умею,

да на это права не имею,

будто на