Личные песни об общей бездне - Виктор Станиславович Коваль

Когда же ты будешь

Фиолетовая муза

С детства я умел отличать Бенин от Бутана. Другое дело — Камчатка и Чукотка. Сразу не сообразишь, кто из них идёт вперёд, к Аляске, а кто — вниз, к Японии. Так же, до сих пор, я путаюсь среди станций метро «Арбатских» и «Смоленских». Но хуже всего, оказывается, вдруг забыть, в какой стороне Ленинградского проспекта находится метро «Динамо».

Я так и ответил прохожему: «Забыл. Знаю, что „Аэропорт“ вон там, через дорогу», за что и получил от прохожего удар по морде, со словами: «Когда же ты будешь человеком?!»

От удара моя кроличья ушанка слетела и покатилась, увлекаемая мощным автопотоком, как я узнал позже, в сторону от «Динамо».

Мы схватились — посреди Ленинградского проспекта, такого же, как и сейчас, бесконечного и жизнеопасного. С теми же словами: «Когда же ты будешь человеком?!» — прохожий попытался ударить меня ещё раз. И ещё.

Я боролся с ним по мере моих сил — без резких движений. Со стороны мы, наверное, напоминали давно не видевших друг друга дядю и племянника — обнимающихся и похлопывающих друг друга по спине; два шага — и мы в потоке.

В недопустимой близости от моего лица находилось лицо моего обидчика, не старое, но стариковское. Пышущее ненавистью. И дышащее.

Изловчившись, я бы мог это лицо, впоследствии замеченное в борьбе за трезвость в общесоюзном масштабе, зашвырнуть под самосвал или фуру дальнобойщика. Что меня остановило?

Страх. А вдруг у меня получится? А вдруг у нас обоих получится? И — эта особая, с надрывом, укоризна — «Когда же ты будешь человеком?!».

Чтобы так обозлиться, надо было следить за мной сызмальства и — с пристрастием.

Его попутчица металась по кромке проезжей части.

— Не связывайся с ним! — кричала она. Кому?

Позже это неприятное лицо возникло на газетных страницах и телевизионных экранах в качестве уже известного писателя.

В одном его произведении описывался город как чудовище, губящее своих извращённых жителей и приехавших туда простодушных провинциалов.

Отрицательным героем произведения (подозреваю, что я послужил его прототипом) являлся юноша с плеером и в наушниках. Положительный герой произведения (сам автор) вынужден обратиться к этому юноше как к случайному прохожему с неким очень важным и срочным вопросом и, не получив от него, бездушного в наушниках, ответа, мол ничего не слышу и не знаю, бьёт юношу по морде со словами, которые мне очень не хочется повторять. Я видел экранизацию этого произведения по телевизору.

Думаю, что тогда, много лет назад, этот прохожий, продвигаясь по чуждому проспекту, осознавал себя героем своего рассказа — о нестерпимом, а его попутчица ожидала от героя соответствующего поступка. Тут-то я и попался ему под руку. Наушники он мне надел позже — когда они вошли в обиход и сделались общим местом, изображающим «замкнутого на себя» эгоиста. Долго моя разбитая губа взывала к отмщению. И шапка. Пока рассудок не убедил меня в том, что я уже отмщён — тем, что великодушно спас жизнь лауреату Государственной премии и члену Президентского совета. Этих почётных званий он мог бы и не получить — шевельни я пальцем.

«Спасибо» от него я уже не услышу, но сам сказать ему «спасибо» могу:

— Допускаю, что заниматься писательством я стал именно с твоей нелёгкой руки. Спасибо, этой рукой ты как бы посвятил меня в литераторы и в герои моих будущих произведений — о наболевшем.

А что? В конце концов, Аполлон, призывающий Поэта к священной жертве, не обязан всегда являться так, как его когда-то изобразили язычники.

И Муза не обязана — в фиолетовом пеньюаре.

Капустное море

Рашиду не нравился лес. В каком угодно лесу — хвойном или лиственном — он чувствовал себя неуютно. Ему казалось, что спрятавшийся за деревом враг может ударить его ножом в спину. А в степи никто к тебе незаметно подкрасться не может. Но и ты виден как на ладони. И со всех сторон в тебя летят стрелы.

«Тоска зелёная» — вот точное описание этих бескрайних, как море, капустных под Дмитровом полей, куда нас, сотрудников типографии и издательства «Молодая гвардия», привезли для оказания шефской помощи. Наборщиков, фальцовщиков, переплётчиц.

«Совхоз „Борец“ без нас никого не поборет!» — так с моей лёгкой руки шутили мои друзья из цинкографии — Георгий и Рашид.

Каждый день мы загружали капусту в подъезжающие самосвалы, но бывали дни и получше: после того как бригадиры пригоняли нас на место общего сбора, мы рассыпались по капустному полю и скрывались — иные, как партизаны, уходили в лес, а я окапывался среди капустных кочанов, подложив под себя капустные листья и укрывшись ими от дождя. Грыз кочерыжки, отсыпался.

Проснувшись, я замечал, что капустное море, как натуральное море, способно изменяться в цвете — от светло-салатового утром до серо-изумрудного вечером.

Из животного мира я наблюдал изредка пролетавших надо мною ворон и вблизи от моего лица — множество гусениц, пожиравших капустные листья. Думал: «Неужели из них когда-нибудь выпорхнут бабочки-капустницы?» Жили мы в помещении местного клуба «Борец», в суровых условиях, приближенных к фронтовым, — или зоновским, — уточнил Рашид. Эти условия располагали к злоупотреблению спиртными напитками и их заменителями. Многие «молодогвардейцы» относились к принудительной работе на трудфронте как к дополнительному отпуску. Желанному! А что? На законных основаниях и с сохранением зарплаты тебя отрывают от семьи сроком на целый месяц — вот ты и отрывайся — по полной программе!

Отъезжающим домой разрешалось взять с собой картошку — сколько поместится в одной сумке.

Я по полной программе не отрывался — из-за боязни открытых пространств. Другое дело, мы выпивали с Георгием и Рашидом — в уютной рощице, под печёную картошку. Её мы выкапывали на тех же совхозных полях — что «Борцом» почиталось как воровство. Картошку охранял патруль из совхозников и наших добровольцев. Приходилось и тут партизанить. Пустое на первый взгляд утверждение «Картошка — это не капуста» здесь, в наших условиях, воспринималось как народная мудрость: «Картошка — это тебе не капуста».

За этот месяц я научился вскрывать консервную банку ножом Рашида.

— Уйди, поломаешь! — говорили мне ребята. — Или порежешься!

Этот нож был дорог Рашиду как память о зоне — с наборной рукояткой из текстолита и с сорока пятью миллиметрами в обухе. Погонялом Рашида был «Ротшильд». Ротшильд говорил, что без крайней нужды материться западло, так же как говорить: «придурок», «сообщить», «обидеться», «мужики» и «офсет». И никогда — «Ротшильд».

У костра мы обсуждали надвигающийся на нашу типографию офсет. Как