Перекрестки судеб - Михаил Дёмин

Он стоял вполоборота к Интеллигенту. И, обшарив мясистую его фигуру наметанным глазом, Игорь сразу же заметил бумажник, упрятанный в задний карман брюк.

На воровском жаргоне бумажник называется «поросенком». Есть у него и другие названия, но это – самое меткое. Дело в том, что бумажники в России вырабатываются преимущественно из свиной кожи… Ну и кроме того, немалую роль играет их внешний облик; они нередко бывают по-поросячьи увесисты и пухлы. И столь же колоритны! Глядя на толстяка – на задний оттопыренный карман его брюк, – Игорь видел выглядывающий оттуда краешек бумажника; лоснящийся, острый, коричневатый, он напоминал поросячье ухо. И это ухо приманивало, дразнило…

Пьяные разговаривали. Как это часто случается, они говорили преувеличенно громко, в повышенном тоне. Игорь отчетливо слышал каждое их слово. Речь шла о буфетчице – разбитной, круглощекой, с мелкими кудряшками на лбу и обильной, тяжелой, колышущейся грудью.

– Выпуклая бабенка.

– Н-да, товарец – ничего не скажешь!

– Все без подделки… На чистом сливочном масле…

– Интересно, сколько она за ночь берет?

– Почему именно – берет? Не опошляй идею. Может, она так – из любви к искусству, а?

– Что ж, бывает, конечно. Только – вряд ли…

– А ты спроси!

– Да надо бы. Неудобно только – народу полно.

– Ну, так подождем! Нам же ведь не к спеху. Поезд завтра идет, – эта ночь все равно наша.

– Стало быть, еще – по одной?

– Конечно.

– А чем переложим? Пивком?

– Милое дело.

Рыжебородый осклабился удовлетворенно и махнул рукой, подзывая буфетчицу. Он навалился на стойку. Зад его выпятился, округлился. Момент был самый подходящий! Игорь отставил кружку… И внезапно – с яростью – хлестнул ладонью по оттопыренному, наглому этому заду.

– Эй, – грозно спросил, поворачиваясь к нему толстяк, – ты чего?

– Ничего, – сказал Игорь вздрагивающим голосом.

– Нет, ты чего толкаешься?

– Ты сам толкаешься…

– Это я-то?

– Да вот ты-то!

Какое-то мгновение они смотрели в глаза друг другу. Смотрели пристально. Игорь стоял выпрямившись, весь подобравшись. Он улыбался – нагло и холодно, – и лицо у него было нехорошее; что-то в нем угадывалось особенное, такое, что не предвещало добра… И рыжебородый уловил это, учуял. И сразу завял и съежился, отводя взгляд. И пробормотал примирительно:

– Ну, если я…

– Ладно, – махнул рукой Игорь. – Хватит об этом. Не отвлекайся – пей!

Жаркий, душащий гнев оставил его, схлынул. Вспышка была мгновенной и безотчетной, и теперь, когда она прошла, Игорь испытывал усталость, смущение и досаду. Досаду на себя, на судьбу свою – на проклятую свою судьбу – и на всю эту жизнь!..

И, забыв о недопитой кружке, он направился в зал ожидания. Ему немоглось; хотелось усесться, уединиться где-нибудь, расслабиться и побыть, хоть недолго, в покое…

Покоя, однако, не было и здесь.

Зал ожидания был переполнен пассажирами, причем большую часть их составляла молодежь. Густая, горластая толпа эта производила впечатление странное и диковатое. Ребята и девушки мало чем отличались друг от друга; все они были одинаково длинноволосы, растрепаны, обряжены в спортивные куртки и ватники, кеды и сапоги, а некоторые – завернуты в одеяла и какие-то пестрые, цветные лохмотья.

Гулко бренчали гитары. Здесь их имелось несколько. Вокруг каждой группировалась своя отдельная компания. И каждая компания пела – на свой особый лад и мотив. И песни эти были подчеркнуто разухабистые, залихватские, блатные.

В одной группе слышалось:

Когда я был мальчишкой,

носил я брюки клеш,

соломенную шляпу,

в кармане финский нож.

Я мать свою зарезал,

отца свово убил,

а младшую сестренку

в сортире утопил.

В другой – по соседству – нестройный хор выводил:

На Молдаванке музыка играет,

а Сонька в доску пьяная лежить…

А из противоположного угла – перекрывая общий шум – доносилось явственно:

Нашел тебя я босую,

худую, безволосую,

три года я в порядок приводил.

А ты мне изменила,

другого полюбила,

зачем же ты мне шарики крутила?

Пробираясь в толпе, вдоль скамеек, – отыскивая свободное место, – Игорь с недоумением оглядывал пассажиров. «Кто они, – размышлял он, – откуда они – и куда?.. Песни у них блатные, но сами они непонятны. Может, это какие-нибудь целинники, энтузиасты строек?»

Он правильно угадал. Из разговоров, из отдельных реплик ему вскоре стало ясно, что шумная эта орда направляется на восток страны – на строительство таежной гидростанции… Еще в лагерях, в заточении, Игорь слышал о новом веянии, возникшем среди нынешних юнцов и охватившем всю страну. Послесталинское поколение жило не так, как все прежние; оно было бурным и беспокойным. Оно, это поколение, активно участвовало в событиях, интересовалось всем происходящим и – легко снимаясь с насиженных мест – безудержно растекалось по просторам родины. Игоря и его лагерных друзей больше всего изумляло то обстоятельство, что на целину и на новые стройки молодежь устремлялась не по велению власти, не по приказу – а просто по собственному почину… Теперь, приглядываясь к бурлящей вокруг него юности, Игорь вдруг подумал о том, что за последние годы в этом мире многое изменилось, сдвинулось, преобразилось. И изменения эти прошли мимо него; он как-то не заметил их, проглядел.

Он с трудом отыскал себе место – на угловой скамейке, среди корзин и узлов. Хозяйка багажа – молодая женщина – сидела, держа на коленях девочку лет восьми – десяти. Девочка хныкала и вертелась, что-то лопотала невнятно, и мать успокаивала ее строгим шепотом.

Игорь сел, со вздохом вытянув ноги. Оперся о корзину – полуприкрыл глаза. «Шум, – подумал он, – толкотня, как на пересылке… Как в Таганке – перед этапом…» И в этот момент, словно бы в лад его мыслям, гитарист, стоявший поблизости, запел:

Цыганка с картами…

Дорога дальняя…

Дорога дальняя – казенный дом…

Быть может, старая тюрьма Таганская

меня, несчастного, по новой ждет.

Гитарист был невысок, круглолиц и бородат. Он бил по струнам полусогнутой ладонью и хрипло вопил, запрокидывая голову. И черная, кудлатая борода, покрывавшая гладкие его щеки, казалась ненатуральной, приклеенной. Его окружали весьма живописные фигуры. Один