Сказки - Наталья Кодрянская

И уж не хочется медведихе броситься на добычу. И чувствует, как этот блеклый мир клонит ее ко сну.

Она шла задремывая; очнется, а в помутневшие глаза глядят черные стволы, голые ветки.

И потянуло медведиху к себе в берлогу.

Шатаясь, нетвердо шла она. Острее шипа судорога вонзалась ей в ногу. Беспомощно озираясь, медведиха все чаще останавливалась. Все ждала чего-то, а силы покидали ее.

Как вдруг увидала, что идет не той дорогой, тяжело охая повернула назад, обошла какое-то ей незнакомое, заросшее до самой глуби желтыми цветами болотце, и вышла в поле.

Чувыркали сверчки, свистел дупель.

Медведиха ничего не слыхала, она была далеко в своих мечтаниях: теплый летний день, только что убрали хлеб, и она, молодая, здоровая, по этой самой дороге идет с детьми.

Медведиха остановилась, и тихо урча, позвала медвежат.

Но никто влажным носом не ткнул ее в брюхо, жадные губы не впились в сухие отвислые соски.

Медведиха была одна. В сгущающихся сумерках поле было непомерно велико и казалось враждебным. В красных зарницах играло вечернее небо. Черной громадой упирался в небо лес.

Спотыкаясь, бежала к нему медведиха.

Ошалелый носился по лесу ветер.

Растрепанные березы гнулись к земле. Сосны подымали чередом вверх свои колючие лапы. Тополя совсем по весеннему, под порывом ветра, мелко дрожали голыми сучьями, будто все еще блистая серебром своих нарядных листьев. Тощая осина начинала трястись, и не в силах была остановиться. И только дуб, задумчиво уставившись в небо, чуть качал поредевшей макушкой. А у его ног билась, плача, поломанная сухая бузина.

Удивленно шелестели по земле листья, и силясь приподняться, с тоскливым шумом падали обратно наземь; и тихо шурша, переворачивали с боку на бок свои позолоченные шкурки.

Крепчал ветер. Ему навстречу глухо роптали деревья. Пробираясь по лесу, еще невнятный, по сучкам и веткам подымался шум, и у самых верхушек развертывался в грозный гул. Спеша, словно одни капли хотели перегнать другие, ливнем обрушился дождь, наполняя мутной водой рвы, ложбины. И так же внезапно остановился.

Деревья отряхивали ветки; выпрямлялись кусты. Фыркала и медведиха, стряхивая стекающие с шубы холодные капли. И вдруг видит, прямо перед ней берлога.

Угрюмо и раздумчиво походила медведиха вокруг берлоги. Но не вошла.

На воле, над ее головой, знакомое небо. Шумит лес. Деревья, давнишние друзья, охраняют ее покой.

И чувствует медведиха, как земля уходит из-под ее лап. Судорожно когтями она впилась в землю, но обессиленные ее лапы скользили по мокрой земле, вздымая мертвый лист.

А земля все уходит куда-то в сторону.

И последнее, что увидела медведиха — была ее берлога. Крепко лапой провела она по глазам, будто смахивала паутину, что закрывала поутру вход в ее жилище.

В эту ночь луна так и не вышла. После грозы все притаилось, лес будто вымер. И только слышно было как в канавках что-то двигалось, булькало — это, просачиваясь, проходила под землю вода.

ПИСЬМЕННЫЕ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ

На его письменном столе все зашевелилось, послышались восклицания и смех, как будто вещи очнулись от долгого сна.

— Вот бедняга наш хозяин, — сказала ручка, — опять он потерял целый день. Боюсь, что больше он ни на что не способен: ведь ни одной строчки, ни одного слова за весь день. Конечно, если б он догадался взять меня в руку, все пошло бы по иному. Я бы сумела повести его за собой.

— Вот оно как! — прервала ручку бумага, — может-быть вы скажете, что это вы пишете за писателя?

— Без меня ни одной буквы не удалось бы написать ручке, — вставили чернила, — я источник той жизни, что рождается под пером писателя.

— А я его совесть, — задумчиво сказала бумага.

— Разве вы не заметили, — сказала ручка, — писатель последнее время хандрит. И что за манера постоянно описывать в своих повестях богатую беззаботную жизнь хорошо одетых людей, а сам так одет, на улицу стыдно выйти.

— Как он изменился, осунулся, — вмешался графин, — он даже перестал напевать, а это всегда помогало ему в работе.

— Конечно, он часто пишет о вещах всем известных, и выраждется общими местами: небо голубое, деревья зеленые, и само собой, у него все красиво, — заметила ручка, — да если бы он постоянно не сдерживал меня, каким чудесным я могла бы представить все это затасканное, приевшееся, а главное, ничего не говорящее. Я уверена, я писала бы куда ярче!

— Вот куда приводит избыток воображения, — насмешливо сказала промокашка. — А еще большой вопрос, кто из нас нужнее писателю.

— Конечно, я! — и ручка высокомерно оглядела своих собеседников, — а ваше мнение, милая промокашка, с ним кто же считается: ведь вы все видите шиворот-навыворот!

— Но мы — мы не согласны, — взволнованно перебивая друг друга, заговорили чернила и бумага, — с нами вы обязаны считаться.

— Да и кто вы такая? Кто знает, чем были ваши предки и были ли они у вас? А я могу насчитать четыре поколения, по крайней мере, — уже сердито добавила бумага.

— Чего же проще, — миролюбиво сказал графин, — пусть каждый из вас напишет свою биографию. Тогда и узнаем, кто тут первый и главный для писателя.

— Начнем с меня, — сказали чернила, — дело в том, что меня хватит только на мою биографию, и то если ее рассказать в самых кратких словах.

— В таком случае, не согласитесь ли вы, чтоб вас разбавили водой, как это делает наш хозяин, когда у него нет денег купить новую банку чернил, — предложила ручка: ей очень хотелось заняться своим собственным литературным трудом.

Чернила нехотя согласились. И из черных обернулись бурыми. Ручка обмакнула перо, и никого не спрашивая, решительно принялась за свою биографию.

РУЧКА

— Я родилась в средней чиновничьей семье, — так начала ручка, и сейчас же остановилась.

Что за чепуха, подумала она, ведь это просто слова из рассказа нашего писателя, и это совсем не то, что и хочу сказать. Она принялась усиленно думать.

Как странно: теперь, когда я могу писать самостоятельно, у меня все путается, и нет ни одной собственной мысля. Возможно, что служа так долго писателю, я растратила всю мою фантазию, а без воображения, не проникал в сердце вещей, нельзя ничего описать. Или я такой родилась просто ручка с железным копьем вместо