Сказки - Наталья Кодрянская

мешало моему хозяину просыпаться очень голодным. То ему снится, что мы поднимаемся на какие-то высокие, неприступные горы — и от моего прикосновения они открывают свои недра: там стоит чудесный деревянный конь, что в одну ночь может объехать вокруг света, там живет и рыба-кит, она берется в три дня все моря и реки переплыть; но чтобы завладеть конем и китом, мой хозяин должен кинуть меня, а ему жаль со мной расстаться. С тобой, говорил он смеясь, никогда не бывает скучно, а всю землю мы и так обойдем.

— Как жаль, — говорил он мне, — что ты не слышишь топота листьев, травы, пения птиц.

И правда, я видела как колыхалась трава, как трепетали на деревьях листья, как птицы, смешно надув зоб, открывали клювы, но ни единого звука не вылетало из их горлышка. Зато я слышала как на дороге, по которой мы шли, пьяными голосами пели камни, а по вечерам я глядела на падающие звезды и — прислушивалась к их тоненькому свисту; однажды мне даже показалось, я уловила мотив песни, что напевала луна и что на земле уже все позабыли.

Мы ходили во всякое время года. Только когда начинались настоящие морозы, и опасность замерзнуть была большая, мы забирались в какую-нибудь деревушку, чтобы покинуть ее с первым запахом весеннего талого снега.

Пахло гарью, белый густой дым поднимался над овином, сладко выедая глаза; блестящие черные галки возились в свежем навозе, что золотился на большаке. Из мокрого рассыпающегося снега торчали красные твердые прутики ивы. А в больших, по весеннему светлых лужах, яркой синей звездой вспыхивало небо.

От горячего молодого солнца, от брызжущего хрустального дождика, проникавшего в мои трещинки, у меня сладко ныло внутри: я разбухала, а ветерок, что вдруг срывался и принуждал идти быстрее, меня страшно расслаблял. Иной раз, идя рядом с хозяином, я на ходу засыпала и видела всегда один и тот же сон.

Это был лес, но не тот, которым не раз мы проходили с хозяином, когда он, как мне казалось, особенно крепко держал меня в руке; неуловимая связь устанавливалась тогда между нами и делала меня какой-то рассеянной — я шла по лесу, не замечая его. В лесу моих снов птицы пели, трава и листья говорили между собой на понятном мне языке, а каждое дерево было чем-то странно повторено во мне. И только я хотела подойти ближе к какому-нибудь из них, узнать, в чем же это мое сходство, как тотчас же и неизменно просыпалась.

Много ль таких вёсен-снов было в нашей жизни, я никогда точно не могла сосчитать. А верно, очень много, так как уже давно мой железный башмак стерся, и я шла, чуть прихрамывая.

Мой хозяин стал все. чаще останавливаться в пути, крепче опираясь на меня, и подолгу жаловался на какие-то наросты — они мешали ему ходить с прежней легкостью — которые, он называл смешным именем: ревматизм.

Как-то вечером мы попали в лесное царство. Мой хозяин избегал проводить ночи в лесу, по на этот раз, против, обыкновения, мы остались на ночевку. Он вскоре заснул, а я все ворочалась с боку иа бок, сон бежал от меня. И вдруг меня неудержимо потянуло походить по лесу.

Я переходила от дерева к дереву, и только теперь поняла, какой жалкой калекой была среди них. У меня нс. было ни головы, ни ног, ни рук. Мне стало стыдно и страшно моего безобразия, я решила бежать из этого мира, где мне, уроду, не было места.

Внезапно я почувствовала, что я не могу больше двигаться. Мурашки забегали по моему туловищу, я начала испытывать нестерпимую муку. Мне казалось, что мое тело разрывается надвое: одна половина стремилась ввысь, к самому небу, а другая, пробиваясь сквозь толстый покров слежавшихся листьев, с силой углублялась в землю, и там вытягивалась, искривляясь все новыми ростками, которые между собой сплетались, расходились во все стороны, опять сходились, и лезли, настойчиво лезли все глубже и глубже, пока не добрались к набухшим твердым сосцам матери-земли и жадно к ним прильнули.

По всем моим жилам разливался горячий сок, вливая в меня все новые силы. Каждый нарост, каждый сучок на моем теле набухал, наполнялся жизнью; и от избытка ее, материнский сок густым янтарем вытекал из всех царапин и трещин на моем теле.

Вдруг я почувствовала резкий толчок изнутри, и меня потрясло всю до корней. Я ощутила страшную боль в плече, словно меня кто-то пронизывал чем-то тонким и острым насквозь. Обезумев от боли и счастья, я увидела, как из меня лезет маленькая палка, еще жалкая и тощая, но живая, и совсем, совсем такая же, как я. Еще и еще толчок, пронизывающий, обжигающий нутро — и одна за другой косо, прямо, вверх, во все стороны выходили, выпирали, росли из меня похожие друг на друга палки.

Пот катился с меня росинками, покрывая испариной все мое тело, и я вдруг начала дышать. Зуд скреб меня всю от корней до макушки, становился все нестерпимей и продолжался все время, пока я одевалась в прекрасную одежду из золотистой плотной парчи, по которой были разбросаны зеленые бархатные шишечки-почки. Я замерла от восхищения — смотрела и не могла налюбоваться своим новым обликом. Будто от сна я вся встрепенулась под нежными, раскрывающимися листиками; вздох облегчения вырвался из моей груди, и таким же трепетно-радостным вздохом ответил мне лес.

С посветлевшего неба уходили звезды. Первой проснулась кукушка, и разрывая туман, закуковала непомерно звонко сто раз — сто лет. Радостно осветился лес, зашевелился, замахал ветками.

Рьяно зарумянилось, синееет мое первое утро, золотым зайцем присело у ног моих солнце, а проходивший мимо мой бывший хозяин меня не узнал.

ГОЛУБАЯ ЛОШАДКА

ереже сегодня пять лет, — сказал деревянный ослик: каждый день на его спине Сережа катался. — В пять лет, — продолжал ослик, — я знал сложение и вычитание, да и по складам умел читать немножко.

Ослик правда преувеличивал свои знания, но все-таки был он несравненно ученее Сережи.

— Пять лет! — весело отозвались из всех углов игрушки.

— Пять лет! — пробасил большой красный мяч.

И все в один голос прокричали:

— Поздравляем!

Сережа проснулся и с удовольствием вспомнил, что сегодня его рожденье.

Первой пришла крестная.

— Поздравляю, — сказала она и протянула ему небольшую коробку: — на, держи крепко.

Сережа проворно открыл коробку. Из коробки глядела