Гесериада - Автор Неизвестен -- Мифы. Легенды. Эпос. Сказания

Когда он высказал это, подставляют ему два шестка — серебряный и железный: только бы он продолжал, усевшись на любой. Но Ворон не спускается и опять говорит:

— Так вот! Долетал я в тибетской земле и до государя десяти стран света, милостивого Гесер-Мерген-хана. Отцом ей приходится Сенгеслу-хан: такая, говорят, есть у Гесер-хана супруга Рогмо-гоа!

— Когда стоит Рогмо-гоа, то совершенно подобна она сосне, одетой дорогим штофом, хонхойя-маннук, а когда сидит, то подобна княжеской белой юрте, в которой поместятся пятьсот человек. Над правым плечом у нее кружится золотой комар, а над левым плечом у нее кружится серебряный комар. Повернется она направо к солнцу — будто бы тает; зайдет налево под сень луны — будто бы стынет. И кажется, будто в ночном сиянии ее красоты можно стеречь стотысячный табун.

— Так несравненно прекрасна она!

— Юрта ее — княжеская белая юрта, в которой могли бы жить пятьсот человек: покрыта она покровом из штофа маннук-хонхой; веревки-подвязки на ней из нервущейся вчетверо ссученной шелковой дратвы, а для подпоры стоит в ней золотая колонна.

— В юрте у нее есть большой субурган и драгоценность чиндамани, — волшебный талисман. Книги для чтения у нее — два спасительные нома, златописанные Ганджур с Данджуром. Есть у нее и уголь без трещины.

— А про Гесер-хана сказывают, что его нет дома, что он отправился в поход на двенадцатиглавого Мангуса догонять — ворочать свою ханшу Аралго-гоа, и он еще и не возвратился.

— Хоть есть дочери и у вышних тэнгриев, и у срединных асуриев, и у преисподних драконовых царей, но уж с Рогмо-гоа им не сравниться! И хан, и все великое войско на нее не нарадуются!

— Ну же, Ворон, спускайся сюда! — говорят ему, подставляя деревянный шесток. Не спускается Ворон. Разгневался тогда Цаган-герту-хан:

— Погоди же, негодный! Или ты, негодный, небом ниспосланная птица? Не мною ли ты вскормленный, не мною ли посланный Ворон? Берет он свой лук со стрелами и нацеливается: с перепугу упал Ворон в золу и попался.

— Вот так! — говорит хан. — Что такое ты там толкуешь о Рогмо-гоа? Повтори-ка свой рассказ! И Ворон опять перечислил все по порядку, одна за другим.

— Эх, — говорит хан. — Если все это правда, то Рогмо-гоа столь же прекрасна, как речи этого Ворона. А если все эго ложь, то сколь же красноречив Ворон! Ну, Ворон, ступай-ка и ешь свою требуху!

* * *

Послать бы тогда им к ней конный отряд, но ехать далеко: когда-то доедут?

2

Смотрины-разведка и сборы ширайгольцев в поход

И вот отправляются на смотрины гении-хранители тамошних трех ханов, обернувшись небесною птицей Ганга: гений-хранитель Цаган-герту-хана, Уркун-цаган-тэнгрий, обернулся белыми ее головою и грудью; гений Шара-герту-хана, Шара-уркун-тэнгрий, обернулся желтым ее станом, а гений Хара-герту-хана, Хара-уркун-тэнгрий, — черным ее хвостом.

Итак, отправляются в путь гении-хранители трех ханов, обернувшись небесною птицей, Ганга, которая садится рано поутру на вершине дымника Гесер-хановой белой юрты-дворца, в которой могли бы жить пятьсот человек. С шумом содрогнулось непоколебимое жилище, порвались обе нервущиеся шелковые подвязки, погнулась несгибаемая золотая колонна. В ужасе вскакивает Рогмо-гоа и, одевшись, прибегает она к своему Барс-богатырю, которого Гесер особенно любил из всех тридцати богатырей и пожаловал, оставивши в хороне-дворе своем попечителем. Прибегает и со слезами окликает его:

— Увы, мой Барс-богатырь! Говорят, коли спать будет мужчина, то прощай его походы и облавы. Коли женщина будет спать — прощай ее домоводство. Коли дерево сляжет — загнездятся в нем муравьи. Уж не убил ли двенадцатиглавый Мангус милого моего Богдо, государя десяти стран света? Уж не явился ли он сгубить Цзаса-Шикира и тридцать богатырей? Страшно мне: прилетела и сидит птица, отменная от всех птиц! И рассказала она ему все по порядку.

— Ах, мой Барс-богатырь! Натягивай свой черно-свирепый лук, прилаживай свою златосветлую стрелу и выходи! Натянул Барс-богатырь свой черно-свирепый лук, приладил свою златосветлую стрелу и вышел. Но лишь только увидал он птицу, дрогнуло у него сердце, упустил он прихват своего черно-свирепого лука, запнулся о зарубину своей светлозлатой стрелы и, едва держась на ногах, озирается. Со слезами говорит тогда Рогмо-гоа:

— Горе, стыд! Убила б я того человека, который нарек тебя именем Барс-богатыря, окатила бы я тебя помоями с головы до ног! Разве у настоящего мужчины дрогнет сердце перед птицей? А я, не женщина ль я? Но подай сюда свой лук и стрелу, я буду стрелять!

— Беда, — думает он. — Если расславят, что я отдал женщине свой лук и стрелу и допустил ее стрелять, что скажет мой Гесер-хан, государь десяти стран света? Не назовут ли меня Барс-бабой-богатырем и выставят на всеобщее позорище и милый Цзаса-Шикир, его старший брат, и все тридцать богатырей?» И он крепко сжал прихват своего черного лука, приладил стрелу и нацелился.

— Не промахнись попасть в зоб! — под руку говорит Рогмо-гоа.

Но он не попал в зоб, а только сбил крайние перья с крыла. Птица поднялась и, обернувшись, трижды посмотрела на Рогмо-гоа, трижды посмотрела вверх и Рогмо-гоа. Птица полетела, а Барс-богатырь и Рогмо-гоа вдвоем стали собирать сбитые перья: набралось перьев на тридцать ослиных вьюков и перьевых мочек на три вьючных мула.

Прилетает птица Ганга в свою землю и говорит Цаган-герту-хану:

— К чему повторять речи нашего бедняжки Ворона? Все они, оказывается, — сущая правда! Действительно, как он и говорил, у Гесера есть тридцать богатырей и старший брат Цзаса-Шикир. Верно и то, что Гесер еще не воротился.

Тогда Цаган-герту-хан отправляет послов к двум своим младшим братьям и срочно издает такой приказ:

— При таковых обстоятельствах не оставим дома никого из молодых людей старше тринадцатилетнего возраста, будь то даже духовные, ламы или баньди. Всякий беглец повинен смерти!

Является его средний брат Шара-герту-хан.

— Ах, старший мой брат! — говорит он. — Сказывают, что этом перерождении Гесер-хан облекся человечьей внешностью, что перерождается он в десяти странах света и что даже и тридцать его богатырей — враг трудноодолимый. Поход против него надлежало бы приостановить.

— Сиди же дома, негодный, притворись ослепшим, лежи ты дома, будто заразился грешной болезнью, а твое великое войско я и сам поведу! — и с такою бранью отослал его прочь