Простые тексты: «Агу», «Холосё», «Подмосковные вечера» и другие - Александр Константинович Жолковский

Особенно доставалось песенкам вроде «А мы швейцару – отворите двери!», где <…> нонконформизм и чувство собственного достоинства явлены на фоне ресторанного скандала <…Н>ачальство <…> чувствовало за блатным и дворовым фольклором особый, альтернативный кодекс <…> способность к противостоянию, пусть невинному, бытовому… (Быков* 2009: 133–134)

Окуджава <…> систематически <…> снижа<л> собственный авторский образ <… Он> потому и стал чемпионом по количеству цитат, ушедших в повседневную речь, что дистанция между автором и слушателем <…> в его случае минимальна <…О>н позволил себе заговорить о том, о чем принято было молчать <…С>ейчас <…> уже не верится, что когда-то <…> требовалось мужество для элементарного расставания с котурнами… (Там же: 310).

Герой Окуджавы <…> позволяет себе признаться в том, что брошка его возлюбленной взята напрокат! Он заговорил от имени людей, для которых отдельный кабинет в ресторане, раз в месяц, после получки, – был верхом роскоши; при этом он, в отличие от героя-повествователя блатной песни <…> не позволяет себе грубости. Если и выругается – то это ругательство потому так и разит <…> что оно <…> резко выделя<ется> на нейтральном фоне <…> «Шлюхи» и «паскудина» здесь так сильно звучат именно потому, что герой закомплексован и застенчив, что для него пройти «вразвалочку в отдельный кабинет» – событие и подвиг (Там же: 303).

Илья Иослович:

«Швейцару» – это в те времена была декларация независимости (электронное письмо ко мне от 18.11.2021).

Андрей Арьев:

Видимо, существуют, так сказать, «эстетические фантомы», которые дают о себе знать всю жизнь <…> Все-таки песенка, на мой сегодняшний вкус, – пижонская. Но одно из неискоренимых <…> человеческих свойств – это наша неблагодарность. В студенческие годы мы распевали «А мы швейцару…» чуть ли не с упоением, во всяком случае, «с чувством глубокого удовлетворения». Были, – не замечая того, как, впрочем, и авторский персонаж песни, – изрядными снобами, жаждавшими приобщения то ли к блатному миру, то ли к «золотой молодежи» (электронное письмо ко мне от 21.11.2021).

Александр Журбин:

Эта песня <…> стояла особняком. Она была необычная по теме (ресторан для мальчишки моего типа было запретное место, место распутства), а слово «паскудина» было практически матерным. Многие песни БО я пел при родителях, а эту не решался, она была «неприличной» <…>

У меня всегда было ощущение, что он как-то <…> не довел ее до блеска, а просто сымпровизировал где-то у друзей, и так это и зафиксировалось… Но получилось прекрасно – и загадочно (эл. письмо ко мне от 29.10. 2021).

Владимир Новиков:

Песни Окуджавы поначалу воспринимались как явление маргинальное и эпатирующее <…> по отношению к советскому поэтическому мейнстриму <…> К примеру, песня «А мы швейцару: „Отворите двери!..“» <…> отмечена парадоксальными сдвигами на всех уровнях: разговорная интонация, акцентный стих, нерегулярность рифмовки, приземленность лексики, полукриминальный облик «лирического героя» <…> На уровне ритмическом Окуджава достигает плодотворного компромисса между разговорностью и напевностью. На уровне лексико-семантическом – музыкальной согласованности контрастирующих элементов (Новиков: 121)[219].

Текст. Для удобства рассуждений позволю себе привести текст[220] уже с теми элементами формального описания, о которых пойдет речь.

Строфика. При первом же взгляде на печатный текст АМШ в глаза бросается количественная неравномерность строф: 3–5–3–4–8, в сумме дающая на редкость неровное – простое! – число: 23 строки. А на слух невольно ощущается некуплетность этой песни Окуджавы, отличающая ее от большинства остальных.

Но из-за беспорядка проглядывает порядок: финальные 8 строк это 4 + 4 (то есть два, как мы увидим, достаточно четких четверостишия), а начальные 3 + 5 это тоже 8, так что, если угодно, получается 8–3–4–8.

Более того, последняя строка пятистрочной II строфы (8 А Любе вслед глядит один брюнет) может быть отнесена и к III строфе[221], которая тогда предстанет правильным четверостишием, а общая схема – серией: 3–4–4–4–4–8.

Правда, тогда пропадет характерная перекличка трехстиший (строк 1–3 и 9–11), а впрочем, не столько пропадет, сколько смажется, поскольку I строфа останется трехстрочной, а III будет подмигивать ей своей двойственностью – то ли трех–, то ли четырехстрочностью. Подобное мерцание пронизывает всю структуру АМШ.

Размер. АМШ написано вполне правильным ямбом, но строками разной длины: 5–6–6 5–5–4–4–5 4–3–5 5–4–3–5 5–5–4–4–5–4–5–4. Правда, некоторое отклонение от ямба есть в I строфе: в ее 3-й строке (приготовьте нам отдельный кабинет) усечен первый слог ямбической стопы (правильный ямб звучал бы: *Так приготовьте нам отдельный кабинет)[222].

Особого порядка в расположении более и менее длинных строк не наблюдается, каждая строфа устроена по-своему. То есть это не урегулированный разностопный ямб, а вольный, принятый в баснях и стихотворных комедиях – жанрах подчеркнуто «разговорных», нацеленных на передачу «живой» речи сказчиков и персонажей.

Особым аспектом просодии является организация стиховых окончаний – клаузул, и в этом отношении АМШ тоже нестандартно. К нерегулярно чередующимся мужским (М) и женским (Ж) окончаниям добавляются дактилические (Д): ЖЖМ МЖМЖМ ДДМ ЖДДМ МЖМЖМДММ[223]. Примечательным образом, дактилические (самые длинные) окончания приходятся на трехсложные (самые короткие) и четырехсложные (сравнительно короткие) строки, как бы умеряя варьирование длины строк.

В целом и на этом уровне складывается картина некоторой, но не чрезмерной, неупорядоченности, – непринужденного «житейского» разнообразия.

Рифмовка. Та же двойственность налицо и тут. Рифменная схема выглядит так: XXA BCBCA DDA XXXE FGFG EXAE. Из 23 строк

– 6 (больше четверти!) остаются холостыми (Х);

– 8 рифмуются перекрестно: 4/6 (рифма А), 5/7 (B), 16/18 (F), 17/19 (G);

– 4 рифмуются – охватно: 8/11(А), 20/23 (Е);

– 2 рифмуются смежно 9/10 (D), внутри правильного, охватно зарифмованного катрена (ADDA); но при втором проведении охватной рифмовки срединные клаузулы 21–22 остаются холостыми;

– а две образуют дистантные цепочки: 3–8/11–22 (рифма А), 15–20–23 (рифма E).

Начинается стихотворение с двух нерифмованных строк, и все холостые клаузулы различны (1 двЕри – 2 большАя – 12 шлЮхи – 13 жЕмчуге – 14 порА уже – 21 дЕнежки), Большинство рифменных пар (B, C, D, F, G) тоже проходят лишь однажды – с той, впрочем, интересной поправкой, что рифма B (красота/взята) фонетически сходна с F (так/драк), как сходны и соседние с ними рифмы С (брошка/немножко) и G (червонцы/придется). Дистантно перекликаются и холостые клаузулы жЕмчуге и дЕнежки.

Дистантные цепочки (из трех и даже четырех звеньев) – это важнейшие, ключевые рифмы: первая (А) и последняя (Е). Они обе мужские (на –Ет и –Ут), и они завершают свои строфы: 3 кабинЕт – первую, 8 брюнЕт – вторую, 11 кабинЕт – третью, 15 минУт