Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

и не может быть ощущения, кроме чисто религиозного и не философского, триединства: триединство понимается, может быть, логически необходимо, ощущается же в крайнем случае только религиозно. Но тожество двух ощущается философски или мистически. Может быть, так: то, что логически обосновывается или хотя бы дается в виде некоторых положений, — философия или религиозное учение, то, что при этом ощущается, — мистика. Тогда тожество двух понятно философски и переживается философски, то есть будет философски-мистическим. Триединство же в крайнем случае только понятно философски, ощущается же, может быть, только религиозно-мистически. Так что различие философской и религиозной мистики. Возможно, что есть и другие виды мистики, например ощущение природы, ощущение некоторого тожества с природой, как в ту ночь в Мельничном Ручье, ощущение ночи, ощущение полдня или сумерек. Может быть, главное для всех мистических ощущений — ощущение тожества несовместных элементов, причем или не зависящих от меня: одного и двух, трех Лиц, или меня и другого, обычно при этом я уничтожаюсь и переношусь в другое состояние, и это другое состояние ощущаю как тожественное себе. Затем еще одно, но, может, не необходимое свойство мистических состояний: когда у меня бывает мировоззрение в носу и я остановлюсь на нем, чтобы изучить его, оно постепенно как бы испаряется и я к концу уже не имею его. Я говорю тогда: не было никакого мировоззрения в носу, только казалось мне, и, сказав это, уже сразу вижу: оно стоит как бы в стороне прочно и непоколебимо. Может быть, таковы мистические состояния, они почти не допускают изучения, вообще некоторого сосредоточения внимания. Они не умещаются в форме предельного мышления, поэтому при завершении формы предельного мышления исчезают.

Вторая интуиция — небольшой погрешности или некоторого равновесия с небольшой погрешностью, она непосредственно связана с первой.

Третья интуиция — способов иного бытия, способа существования, который есть существование как и что. Сюда же относится интуиция границы существования и границы понимания: граница существования и есть граница понимания.

Четвертая интуиция — интуиция ложной бесконечности, то есть сказать одно через другое или сказать до того, как сказано. Это — то, что не тожественно стороне апории.

Пятая интуиция — интуиция разделения на наше и не-наше; основное представление жизни нашей — как той или той — как нашей. Эту интуицию особенно ясно я ощущаю в разделении искусства, например Чайковский и Бах. Но все эти интуиции, может быть, только дополнения или частные случаи первой. Но также можно начать с любой из них, кроме третьей и четвертой, остальные же будут разъяснением к ней.

Шестая — интуиция души: душа в том, чтобы не быть собою, то есть в оставлении себя. Но в этом же сущность второй природы: что есть что только постольку, поскольку не остается собою. Поэтому душа есть единственная реальность.

19 февраля. Когда выпьешь, являются мысли о жизни, настоящие мысли. Обесцвечивание мира с возрастом. Может быть, ряд состояний, в которых я находил ощущение того, только соблазны. Я имел в виду определенные ощущения, например природы. В троллейбусе я думал: жизнь похожа на некоторое сужение горизонта; отпадает всё лишнее, лишним, может быть, окажется даже природа. Останется я, душа. А затем и это будет лишним, то есть лишнее свое. Сейчас я это только понимаю, а затем и почувствую. Тогда смерть. Тогда смерть не страшна. Впрочем, этого я не знаю. Это я впервые подумал: природа — соблазн, причем последний. Я не знаю, верно ли это, во всяком случае, логически в некоторой последовательности это так и должно быть: я не находил мгновения в ощущениях природы. Но я рассматривал это как содержание мгновения. Логические доводы, доводы последовательности не доказывают, а, скорее, опровергают. Но здесь есть два несовместных, одинаково убедительных, как мне кажется, довода: в ощущениях природы нет мгновенности — это против реальности этих ощущений, за соблазнительность их; ощущения природы — содержание мгновения — это за их реальность и против соблазнительности.

Сужение кругозора: конус, вершина которого — смерть.

25 февраля. Мне это еще неясно, поэтому трудно записать: человек думает, что он думает одно, а на самом деле он думает другое. Что он на самом деле думает, я не знаю, и он сам не знает, и кажется, и не может знать, самое большее только установить некоторые отношения к некоторым личным событиям. Когда же поймет, что он думает не то, что думает, что останется? Недоумение и боль. Это признак рождения некоторой реальности. Может быть, все мысли сводятся к одной: я жил и совершил непоправимую ошибку. Это как одно событие — погрешность и связано с смертью, и смерть здесь, скорее, освобождение и исправление погрешности. Всё сводится к одному: понять и ощутить жизнь как погрешность.

Я писал о необходимом лицемерии систем. И в моей погрешности я часто лицемерил. Понятие погрешности возникло из боли. Но затем я забыл о боли и погрешность возвел в совершенство. Но это вне понятий совершенства и несовершенства, и без боли нет погрешности. Одна мысль: тяжесть бытия. Я не верю в откровения и экстазы Плотина, в них не было боли. Но «Щель и грань» у меня были, кажется, реальным откровением.

13 марта. Ощущение нереальности времени. Я думаю о каком-либо определенном событии. Когда оно было? Год или два тому назад? Я не могу этого вспомнить, как будто его и не было, а есть только результат его сейчас. Сейчас — некоторое состояние; представление о причине его, отнесенной к прошлому времени, — только некоторый знак этого состояния, должно быть, знак его несовершенства.

19 марта. Степени посвящения и тайны, и как великую тайну посвященным высшей степени открывают последнюю тайну: нет никакой тайны.

Формула: посвященным открывают последнюю тайну: нет никакой тайны.

Это не материализм и не рационализм, а опровержение разума и погрешность как боль. Ведь если бы можно было открыть или раскрыть тайну, была бы система, и система спасения.

Некоторые обстоятельства моей жизни, именно: неудача, непонимание и некоторые определенные события и черты моего характера — дали возможность понять погрешность как боль. Когда я смотрю на других людей, у которых, может, не было этих обстоятельств или свойств характера, я нахожу у них другие обстоятельства или черты характера, которые должны вызвать у них также ощущение погрешности как боли. Из этого я заключаю, что погрешность как боль есть абсолютное, а не субъективное состояние. Если же у других нет этого состояния, то потому, что они не преодолевают времени, то есть живут во времени: забывают то, что считают прошлым,