Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Есть что-то самое главное и самое страшное. Это, во-первых, есть сейчас и, во-вторых, должно быть сейчас. Когда я не хочу о нем думать, так как это тяжело и страшно, хотя необходимо, то: во-первых, называю прошлым, когда отказываюсь думать о том, что уже есть, и, во-вторых, будущим — когда отказываюсь думать о том, что станет сейчас. В нем — двойственность: оно есть и есть как будет, то есть оно есть как сейчас становящееся. Но не как длительность или процесс, но акт: сейчас станет.

Формула великой тайны говорит, что ничего нельзя знать, ничего нельзя понять, и когда это поймешь, то понимаешь и знаешь, причем знание уже не формальное, а материальное, то есть знаешь не форму знания, но определенное содержание: погрешность как боль.

Формула великой тайны — это формула незнания и непонимания: когда понял, что ничего нельзя понять, то имеешь понимание материальное, формального же всё равно нет, потому что понимание непонимания формально есть тоже понимание; поэтому формально и нельзя понять, что ничего не понимаешь; если и ничего не понимаешь, то хотя бы это, то есть невозможность понимать, понимаешь. В этом Больцано и другие правы.

Но от полного непонимания нет вывода к пониманию полного непонимания, и тогда непосредственный переход к пониманию содержания полного непонимания.

7 апреля. Необходимое (но недостаточное) условие гениальной вещи — некоторая чистота. Она есть даже в некоторых симфониях Бетховена: Шестой, Восьмой, но в Седьмой (финал), в Третьей и в финале Девятой — нет; у Гоголя, у Лескова в «Соборянах» есть, но во многих других вещах Лескова ее нет; должно быть, у Гойи есть, но у Шостаковича нет. Как определить эту чистоту? Она не связана, например, с чувственностью арий и речитативов Баха. Я думаю, эта чистота имеет отношение к формуле. То есть чистая вещь — некоторая формула. И второе: нет личного. Может, это главное: в гениальной вещи не должно быть личного, поэтому она и будет формулой, хотя этого еще и недостаточно для гениальности. Отсутствие личного не есть отсутствие индивидуального: все вещи-формулы одного автора имеют общее, отличающее их от вещей-формул другого автора, также могут различаться между собой. Но если они и выражают индивидуальность автора, то не личную, а художественную, философскую или научную. Для чистоты требуется, чтобы автор чувствовал себя только посредником, передающим то, что он увидел, не добавляя ничего от себя. Таким добавлением будет также и его отношение к факту. Всё, что он добавит от себя, нечисто.

Шостакович сказал кому-то, что ему нравится писать музыку, потому что интересно смотреть, как ноты располагаются хвостиками то вверх, то вниз. Мне кажется, он хотел этим скрыть субъективное, то есть нечистое отношение к своей музыке.

1950

17 января. Мне бы дописать «Соблазны», и тогда, кажется, можно и умереть. Не для читателей или потомства надо дописать, а для себя, чтобы понять и побороть.

31 января. Во взглядах и убеждениях есть некоторый внутренний деспотизм: мне что-либо нравится, я считаю это красивым и хорошим, но, по моему убеждению, это некрасиво и плохо. Я здесь имею в виду не приятность и удовольствие, здесь разделение телесного вкуса и убеждения естественно, но красивое и хорошее, как, например, стихотворение, музыка или поступок, которые мне нравятся, а по убеждению не нравятся. Этого разделения нет у людей, у которых нет убеждений, и больше всего, когда убеждения примитивные, например как у меня было в 16 или 17 лет. Откуда это разделение? Возможно, что от непостоянства — от того отвращения, которое вызвал «Квадрат миров», — возможность быть другим. От этого разделения — некоторая неопределенность. Философия должна уничтожить это разделение. Но как? Введя некоторую неопределенность в убеждения. Это не значит, что уничтожается убеждение или оно нетвердо, но в само убеждение входит неопределенность, причем в определенных границах. Но некоторое убеждение всё же при этом уничтожается.

26 марта. Д. И. хотел написать рассказ: человек каждый вечер стоит перед шкафом и что-то думает. Он знает: совершится чудо, и он подымется над шкафом. Но он всё не подымается. Однажды, стоя перед шкафом, он увидел картину и вспомнил, что он видел ее и вчера, и позавчера. И вдруг он вспомнил: картина-то висела за шкафом и, не приподнявшись над шкафом, ее никак нельзя было увидеть. Так и я. Я всё думал: увидеть Бога. Но ведь я уже увидел.

Не я, но Бог. Я перешел — надолго ли — какую-то границу. Мне всё неинтересно, кроме одного. Но это и значит: Бог. Из картин, которые я вчера видел, мне больше всего понравилась «Дверь» В. В.[Стерлигова]. И в этом я опять вижу одно.

В «Квадрате миров» я говорю, что не ищу даже истины. Тем более мне безразлично, в комнате один или несколько человек — это о том, что говорил В. В. Я хочу очиститься от грязи. Тогда во мне Бог. Мне кажется, что истиной тоже прикрывали Бога.

Всё это не то. Я хочу написать, что я один и тогда со мной Бог.

Об умерщвлении плоти. Не всё ли это равно: умерщвлять плоть или не умерщвлять. Главное, чтобы был со мною Бог.

Где Бог? У каждого различно. У меня: в некоторой формуле, в некотором точном рисунке, в вере: верю, Господи, помоги моему неверию.

Главное: Бог в некотором отношении меня к чему-либо другому, не-я. Я один. Я не один, со мною Бог.

Сомнение. Я ограничил себя: не я, но Бог. Но люди? То есть другие? Когда я прошу выздоровления другого и верю, что по моей вере будет, это не другой, но я, тем более что мама, то есть мир первого радиуса. Но ведь есть еще другое — любовь. Я перескочил это, и в этом недостаток. Бог выше всего, но через любовь. Чужая боль меня не трогает. Я не понимаю, почему у меня должно болеть, если болит у другого. Но я готов нести эту боль вместо другого, не потому что мне больно за другого, а потому что, так мне кажется, мне не будет больно, если боль будет у меня. Это уже не то. Я не сочувствую чужой боли, но не чувствую своей. Потом еще: я не чувствую чужую физическую боль, но моральную, ту, о которой я писал в «Формуле мира», то есть «отец не понимает сына». Можно было бы сказать: никто никого не понимает. Эта боль мне ясна, и я чувствую ее как свою.

Я вижу величие