После развода ты никто - Виолетта Вейл

— Бабушка не должна была так говорить.

— А ты так думаешь?

Пауза.

Кирилл поднял глаза на Алису.

Потом ответил дочери:

— Нет. Я думаю, что мама много сделала для нашей семьи. И я слишком часто вел себя так, будто это не считается.

Варя смотрела на него с таким недоверием, что Алисе стало почти больно за них обоих.

— Почему?

Кирилл усмехнулся без радости.

— Потому что был уверен, что если я зарабатываю деньги, значит, самое главное делаю я.

— А это не так?

— Деньги важны. Но дом не держится только на них.

Варя перевела взгляд на Алису.

Потом снова на отца.

— Миша говорил, что мамин кубик держит основание.

Кирилл не сразу понял. Потом, видимо, вспомнил игрушечный дом.

— Миша был прав.

Варя резко встала.

— Мне надо к нему.

Она убежала наверх так быстро, будто испугалась собственных слез.

Алиса осталась сидеть на ступени.

Кирилл стоял внизу.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Он удивился.

— За что?

— За то, что не стал выкручиваться перед ней.

Он опустил взгляд.

— Я устал выкручиваться.

— Посмотрим, надолго ли.

— Справедливо.

Она поднялась.

— Я все равно еду к Марку.

— Я понял.

— И это не отменяет имущественный спор.

— Я понял.

— И я не забыла, что ты сказал мне в кабинете.

После развода ты никто.

Фразу не нужно было повторять. Она и так стояла между ними.

Кирилл побледнел едва заметно.

— Я тоже не забыл.

— Хорошо.

— Нет, — сказал он тихо. — Ничего хорошего.

Алиса не ответила.

В офис Марка она приехала через час.

Он выслушал короткий пересказ разговора с Раисой Павловной, кивнул на новости о Кирилле и сразу вернул ее на землю.

— Прекрасно, что ваш муж переживает нравственное пробуждение. Теперь о документах.

— Вы романтик, Марк Ильич.

— Я адвокат. Романтика плохо индексируется в приложениях к делу.

Он показал ей проект запроса.

— Мы требуем раскрыть документы по первому проекту, движению средств, передаче участка, связанным компаниям и оценке активов. Если Кирилл действительно не будет блокировать — получим быстро. Если передумает — его вчерашние и сегодняшние письма станут полезным контрастом.

— Вы уже знаете?

— Его представитель прислал короткое уведомление о готовности предоставить часть документов добровольно. Я просил полный перечень.

Алиса тихо выдохнула.

— Значит, он не соврал.

— Пока нет.

Пока.

Это слово было честнее любой надежды.

Левин пролистнул бумаги.

— Но будьте готовы: Инга будет сопротивляться.

— Кирилл сказал, что она считает это ослаблением позиции.

— Она права.

Алиса подняла глаза.

— Что?

— С юридической точки зрения признание вашего участия и раскрытие документов действительно ослабляет его позицию. С человеческой — впервые делает ее приличнее. Вот и конфликт.

— Вы на чьей стороне?

— На вашей. Поэтому мне выгоднее, чтобы он был человеком поздно и письменно.

Алиса невольно улыбнулась.

— Это ужасно звучит.

— Зато полезно.

Он стал серьезнее.

— Алиса Сергеевна, не позволяйте его первым нормальным поступкам сбить вас с курса. Люди часто смягчаются, когда видят последствия, но потом пугаются потерь и откатываются. Особенно если рядом есть те, кто объяснит им, что они проявили слабость.

Раиса Павловна. Инга.

— Я понимаю.

— Хорошо. Потому что дальше будет тяжелее.

— Почему?

— Потому что если мы дойдем до финансовых схем, спор перестанет быть только семейным.

Алиса посмотрела на документы.

— А он ударит жестче?

— Или ударят те, кто боится вместе с ним.

Вечером Алиса возвращалась домой с тяжелой папкой и еще более тяжелыми мыслями.

Во дворе стояла машина Кирилла. В окнах гостиной горел свет. Через стекло она увидела странную картину: Кирилл сидел на ковре в игровой, Миша показывал ему кубики, Варя стояла рядом, скрестив руки на груди, и, судя по выражению лица, руководила строительством.

Алиса остановилась у двери.

На полу рос новый дом из кубиков. Низкий, широкий, нелепый, но устойчивый. В основании стояли желтый, синий, красный и зеленый кубики. Миша что-то объяснял, тыча пальцем в конструкцию.

— Этот папин, — услышала Алиса. — Этот мамин. Этот Варин. Этот мой. Если один убрать — падает.

Кирилл взял зеленый кубик.

— А если папин переставить?

Дом покачнулся, но устоял.

Миша нахмурился.

— Можно переставлять. Нельзя выкидывать.

Варя сказала:

— Запиши себе.

Кирилл посмотрел на дочь.

И вдруг рассмеялся.

Не громко. Не счастливо. Скорее с такой усталой нежностью, что Алиса не сразу узнала этот звук.

Варя тоже не сразу поняла, что с ним делать. Потом уголок ее губ дрогнул.

Алиса стояла в дверях и не входила.

Эта сцена была не для нее. Или не только для нее. Это был момент, когда дети осторожно проверяли: можно ли отцу быть не судьей, не владельцем дома, не человеком с соглашением, а просто папой, которому можно сказать дерзость и не потерять любовь.

Кирилл поднял глаза и увидел Алису.

Смех ушел, но лицо не закрылось полностью.

— Мы строим, — сказал Миша.

— Вижу.

— Мам, иди сюда. Твой кубик опять держит.

Алиса