Адмирал Великого океана - Иван Валерьевич Оченков

— Больше некому, Константин Николаевич.

— Так он сбежал, опасаясь разоблачения?

— Нет, то есть, не только. Как удалось выяснить, минский мещанин Вениамин Стахович узнал во время стоянки, что в Вальпараисо нет ни одного практикующего врача. Вот и решил занять пустующую нишу. [5]

— Погоди-ка, а он что, врач? Почему же служил помощником фельдшера…

— Ну, во-первых, из-за отсутствия вакансий. А во-вторых, когда он предъявил свой диплом старшему врачу нашей экспедиции коллежскому советнику Гольтерману, тот лишь посмеялся и велел, цитирую, эту филькину грамоту больше никому не показывать.

— Подделка?

— Ну, сам я сей чудный документ не видел, но господин доктор говорит, что да. Ибо на момент выдачи оного преподавал в Дерптском университете, но господина Стаховича ни на лекциях, ни на экзаменах не видел.

— То есть он узнал, что на корабле находится мошенник, но никому об этом не доложил?

— Увы, Константин Николаевич. Доносительство для наших интеллигентов хуже, чем смертный грех. К тому же свидетельство об окончании фельдшерских курсов, по его словам, подлинное. Да и знания в этой специальности господин Стахович показал вполне удовлетворительные.

— Интересно, на что он рассчитывал?

— Ну это как раз просто. Врачей на Аляске и в Сибири ничуть не больше, чем в Вальпараисо. Уж там к его диплому придираться точно никто не стал бы…

— Ладно. Будем считать, что ты меня убедил. В таком случае, сделаем так. Эскадра пойдет дальше, а ты перейдешь на один из пароходов, и вы пробежитесь до Панамы. Все хорошенько разузнаешь, а когда встретимся, доложишь.

— Как будет угодно вашему высочеству. Где назначим рандеву?

— В Сан-Франциско, я полагаю…

Еще каких-то десяток с небольшим лет назад Калифорния, по крайней мере номинально, считалась частью Мексики, а Сан-Франциско был небольшим городком, находящимся, впрочем, в весьма удобном месте. Но несчастная для постоянно меняющихся правительств южного соседа Соединенных Штатов война привела к потере этой благодатной земли. Последовавшая за этим Золотая лихорадка вызвала приток населения и бурное развитие этой территории, так что, когда мы вошли в залив, перед нами открылся большой, богатый и хорошо устроенный город, о котором любил рассказывать оставшийся в команде «Константина» Говоров.

— Кабаков там или если по-ихнему — салунов, видимо не видимо! — рассказывал он внимательно слушавшим его матросам. — Почитай, весь порт в них…

— Ты, видать, дальше салунов никуда и не ходил, — насмешливо заметил Воронихин.

— По первости так, — ничуть не смутился Говоров. — Не помню, как на корабль и вернулся. Линьков старший офицер его благородие лейтенант Ферзен за это дело прописал от души. По сей день ежусь, как вспомню… не слыхали про такого?

— Как же, слыхали. Погиб в Выборгском сражении. Капитан-лейтенантом уже был.

— Царство небесное, — без особой, впрочем, печали перекрестился матрос. — Строгий… у вас то, я как погляжу, начальство доброе. Виданное ли дело, сколь дён в плавании, а до сих пор никого не приголубили!

— Прошли те времена, — усмехнулся старослужащий. — Его императорское высочество генерал-адмирал Константин Николаевич еще в прошлую войну строго настрого запретил телесные наказания во флоте! А год назад о том и императорский указ вышел.

— Ишь ты, — покрутил головой Говоров, — выходит, никакой строгости теперь на службе… о чем я говорил-то?

— Про то, что кроме кабаков ничего и не видел.

— Ага. Поначалу так и было. А потом, когда в следующий раз увольнительный жетон получил, ничего. В парк сходил, музыку послушал. Там почитай, что завсегда оркестр играет, прямо как у вас на пароходе. По улицам походил, народ посмотрел…

— И что? Хорошо люди живут?

— Да как сказать. Не по-нашему, а хорошо! Ходят везде невозбранно, ни на кого не оглядываются. По одеже и вовсе не разберешь, благородного звания человек или вовсе даже мастеровой.

— Ну это ты положим врешь!

— Хочешь побожусь? Хотя, чего лоб крестить, скоро сами все увидите…

— Он не врет, — вмешался внимательно прислушивавшийся к разговору Петер. — В Нью-Йорке ведь тоже так было.

— А как же ты, мил-человек, — усмехнулся от Воронихин, — и пить бросил, и от корабля отстал?

— Да какое там бросил, — вызвав всеобщий смех, вздохнул Говоров. — От этой проклятой напасти разве убережешься?

— И чего?

— Да случился грех. Выпил стаканчик рому, потом другой, да пива сверху… а затем гляжу, подсел ко мне какой-то господин чернявый да носатый. Весь такой обходительный и по-русски говорит гладко. Дескать, жил раньше в России, а потом переехал, но земляка угостить завсегда рад. Ну а мне чего, если масть такая пошла…

— Подпоил значит? — понимающе усмехнулся унтер.

— Был грех.

— А после зашанхаил?

— Все так. Проснулся я утром у него в каморке, а фрегата нашего и след в море простыл. И выходит, что я теперь дезертир. Уж так мне паскудно от этой мысли стало, что и словами не описать. Думал, пойду и в воду брошусь, или еще чего над собой сделаю. А он, словно змей искуситель, так в ухо меду и льет. Дескать, все что Господь не делает, все к лучшему, а я по глупости сам своей удачи не понимаю. Что здесь в Америке народ живет вольно и никаких притеснениев ни от кого не терпит. Хошь на земле работай, хошь в мастеровые иди…

— А ты чего?

— А чего я. Говорю, так мол и так, а кроме морского дела ничего и не умею. Из деревни-то меня уж сколько годов как забрали, забыл, как-землицу-то обихаживать. Ну а он говорит, оно и к лучшему. Матросы хорошие везде нужны, и деньги им платят порядочные…

— Уговорил?

— А куда деваться? Сговорил меня на этот самый «Джон Наркоз», чтоб ему в море сгинуть вместе с капитаном Парксом.

— Это где тебя на цепь посадили?

— На цепь то не сразу. Поначалу я справным матросом считался. Пока язык маленько не выучил и не разобрался что к чему. Видите ли, в чем дело, на нормальном судне доброму марсовому платят никак не менее десятки. Долларов, значит. И в любом порту, если капитана заранее оповестит, имеет право сойти, получив свой расчет чистоганом. А меня господин Абрамсон сговорил за пятерку, да еще и контракт на пять лет.

— Абрамсон этот еврей что ли?

— Ага.

— Евреи — самый последний народ! — скривившись, заметил Петер. — Все как один обманщики и негодяи…

— Это ты, паря, зря, — не согласился Говоров. — Оно конечное дело, людишки эти к торговле и всякому такому весьма способны, однако ж и среди них всякие случаются.

— Тебе Петька не любо, так не слушай. Продолжай, чего там…

— А чего продолжать. Я как это понял, честь честью пришел к Парксу и говорю, что завлекли меня