Дипломат. Игры компромиссов 2 - Владимир Неровитов

— Это они зря, очень зря, — Марфа Григорьевна даже потерла руки от накатившего на нее возбуждения.

— Почему зря? — совершенно искренне не понял Ледников.

— Потому что лучше уж хохлома, чем совсем с пустыми руками. Тем более — после такого роскошного подношения, как «Мерседес».

— О чем ты говоришь? — Ледников окончательно перестал поспевать за ходом мыслей своей жены.

— Мы украдем этот ларец! — прошептала она ему в самое ухо. На фоне радиоприемника ее голос прозвучал как змеиное шипение.

— Что мы сделаем? — Юрий Антонович уставился на нее, решив, что ослышался.

— Юрочка, не прикидывайся глухим. Мы его у-кра-дем! — Марфа Григорьевна повторила по слогам.

— Я вижу, ты еще в шпионов не наигралась, — он обреченно махнул рукой и потянулся к коньяку. — С ума сошла на этой почве…

— Ну уж нет, — хищно усмехнулась она. — Теперь пусть Вольф старается. Должна же быть от его ведомства хоть какая-то польза для нашей семьи.

Ледников в полном недоумении уставился на жену. Такого опасного поворота он точно не ожидал.

— И как ты заставишь руководителя Штази пойти на это? — спросил он, невольно понижая голос, несмотря на грохот радио.

— Ну, кое в чем наши интересы сейчас полностью совпадают… — Марфа Григорьевна загадочно улыбнулась, выпуская очередную струю сизого дыма.

* * *

Дорогие читатели, важные новости:

Финальная глава «Дипломата 2» и первая глава «Дипломата 3» выйдут одновременно!

Когда? В ночь с воскресенья на понедельник, 6 июля в 00:00 по московскому времени. Уже завтра ночью!

Готовьтесь узнать развязку второй части и сразу же заглянуть в продолжение истории!

Глава 20

ГЛАВА 20

В ПОИСКАХ СМЫСЛОВ

В малом лекционном зале Дортмундского университета, где проходила творческая встреча с советской делегацией Союза писателей, яблоку негде было упасть. Немецкие студенты-слависты, левые интеллектуалы и журналисты сидели даже на ступеньках проходов. Над сценой висела афиша со строгой рекламой Дней культуры СССР.

Альбина и Стрелец с трудом нашли место в десятом ряду. Из-за гула сотен голосов, специфического запаха трубочного табака и сигаретного дыма в помещении было душно. Советник осмотрелся: на фоне вельветово-твидовой преимущественно бородатой, если речь шла о мужчинах, немецкой публики оперативники Кузнецова смотрелись чужеродно и слишком узнаваемо. Облаченные в одинаковые серые костюмы не самого модного кроя, они выделялись за версту, даже несмотря на робкие попытки изобразить студентов и конспектировать каждое слово спикеров. «Надо будет подсказать Игорю, — решил Стрелец. — Пусть поработают над внешним видом своих людей».

На сцене, за длинным утилитарным столом, сидели советские авторы. В центре выделялся грузный Веремеев — прозаик старшего поколения в строгой номенклатурной «тройке», который уже полчаса вещал о «великой миссии социалистического реализма». Но публика ждала не его. Все взгляды были прикованы к молодому, резкому поэту в неформальном вельветовом пиджаке и с небрежно повязанным шелковым шарфом. Весь его облик говорил о том, что для местной свободолюбивой аудитории он «свой». Литератор сидел, подперев подбородок кулаком, и тоскливо крутил в пальцах пустой стакан из-под воды.

Доцент кафедры славистики Йохан Штоль взял микрофон.

— Господа, мы бесконечно уважаем достижения советской литературы, — его голос прозвучал несколько отстраненно. — Но у нас в ФРГ складывается впечатление, что ваш Союз писателей — это не творческое объединение, а своего рода… министерство… по надзору за мыслями. Скажите, возможна ли в СССР искренняя, честная литература без оглядки на цензуру? И как вы относитесь к тому, что ваши лучшие авторы вынуждены публиковаться на Западе в формате «тамиздата»?

В зале зашевелились. Накатившая было скука, сменилась оживлением. Номенклатурный романист мгновенно подобрался, лицо его покраснело, рука потянулась к микрофону. «Сейчас мы услышим лекцию о буржуазной провокации», — подумал Стрелец. Но, нет. Молодой поэт Петровский технично перехватил инициативу. Ребята Кузнецова встрепенулись.

— Вы задали очень важный вопрос, коллега, — заговорил лирик. Его голос с легкой хрипотцой мгновенно заворожил аудиторию. — Но вы совершаете классическую ошибку западного исследователя. Вы ищете баррикады там, где идет глубокая внутренняя работа. Цензура — это не изобретение советской власти. Это вечный, трагический барьер, с которым сталкивался и Пушкин, и Гоголь, и Толстой. Настоящая русская литература всегда рождалась в сопротивлении материала.

Стрельцу стало грустно. «Знали бы вы, дорогие интеллектуалы, — подумал он, — какая цензура ждет вас и ваших детей в следующем тысячелетии. Вся эта привлекательная на первый взгляд политкорректность, которая в своих радикальных проявлениях выродится в культуру отмены. На этом фоне советская цензура будет выглядеть детсадовским упражнением». От этой мысли он невольно рассмеялся.

— Костик, что с тобой? Ты не забыл, где находишься? — зашипела Альбина.

— Да так, анекдот вспомнил! — отшутился советник, мгновенно принимая серьезный вид.

— Нашел место! — фыркнула она и снова повернулась к сцене.

Тем временем Петровский продолжал:

— Когда архитектор строит, к примеру, арку, он использует тяжелые камни, — Петровский сделал короткую паузу, обведя взглядом притихшую аудиторию. — Чем сильнее эти камни давят друг на друга, тем крепче стоит свод. Наши партийные критики — это и есть то самое давление камней. Да, это больно. Да, это ломает судьбы.

В зале раздался резкий, возмущенный свист. Стрельцу показалось, что еще немного, и в оратора полетят если не гнилые помидоры, то тяжелые студенческие блокноты.

— Милая, похоже, надо спасать парня, — тихо сказал он жене.

— Что значит — больно⁈ — выкрикнули с места на ломаном русском.

— Вы полагаете, жизнь человека ничего не стоит? — тут же подхватили с другого яруса.

— Вы хотите сказать, что личные переживания автора — пыль под ногами⁈

Стрелец физически ощущал, как волна разочарования пронеслась по залу. Но молодой человек, казалось, не заметил перемены в настроении университетских и упрямо продолжал:

— Именно под этим страшным прессом слово обретает такую упругость и такую звенящую честность, которую вы здесь, на вашем сытом и абсолютно свободном Западе, никогда не поймете, — Петровский повысил голос. — У вас можно писать все что угодно. Но цена вашему слову — грош,