Дипломат. Игры компромиссов 2 - Владимир Неровитов

На галерке раздались первые робкие аплодисменты, но уже через секунду в едином порыве встал весь зал. Номенклатурный Веремеев сидел с глуповатым видом, окончательно запутавшись: то ли парень только что похвалил советскую систему, то ли наоборот, разгромил ее в пух и прах.

Альбина тихонько толкнула мужа локтем в бок и прошептала:

— Вот ведь что такое настоящий мастер слова! Он же прямо сейчас назвал цензуру страшным прессом, который ломает человеческие судьбы. И ни один цензор не подкопается!

Немецкие зрители зашлись от восторга.

* * *

В художественной галерее было не протолкнуться. Накануне визита Брежнева посольство совершило еще один рискованный тактический маневр. Под эгидой Дней СССР, наряду с понятным партийному руководству искусством передвижников, немцам предложили экспозицию современных советских живописцев.

Отбор работ стал для консервативного Минкульта сущим кошмаром. Чиновники резонно опасались: полупризнанные мастера в любой момент могли оказаться под запретом, а отвечать за политическую близорукость пришлось бы им. «За такое раньше легко отправляли на стройки народного хозяйства, а тут такое… за границу, да еще под государственный визит!» — шептались за спиной у Истомина недоброжелатели. Но дипломаты твердо стояли на своем: «Без этой уступки вкусам западной интеллигенции нам их не взять». Так в Дортмунд попали полотна «сурового стиля».

Эта суета вокруг спорной выставки напомнила Стрельцу о первом и последнем советском президенте Михаиле Горбачеве. О его утопическом «социализме с человеческим лицом», о так и не случившемся «обновленном и открытом Союзе».

Альбина медленно двигалась вдоль длинного белого стенда, завороженно глядя на холсты. Фамилии авторов на немецком и русском языках будоражили воображение столичной интеллигентки. То, что в Москве чаще выставлялось на закрытых квартирниках под угрозой визита участкового, здесь, в Дортмунде, висело под софитами и охранялось немецкой полицией.

Костик, посмотри на эту экспрессию! — шепнула она мужу, увлекая его к полотну. — Объединенные общей композицией, эти отрешенные силуэты погружены каждый в свой внутренний мир. Настоящий набор непересекающихся вселенных! Дома за такие картины из Союза художников исключают, а немцы восхищаются. Фурцева, когда обход делала, у этого стенда даже головы не повернула, демонстративно прошла мимо.

— А тебе, разве нравится? — спросил Стрелец.

— Нравится.

— Тогда получай удовольствие и не думай о том, кто и что здесь демонстрировал.

— Это да! — улыбнулась Альбина.

Чуть поодаль у фуршетного столика с бесплатным рейнским вином двое мужчин в строгих костюмах — явно сопровождающие из конторы Кузнецова — не могли скрыть удивления, наблюдая за немецкими коллекционерами, которые вовсю приценивались к советскому неофициальному искусству.

— Фурцева — не дура, — негромко произнес Стрелец, не отрывая взгляда от картины. — У нее хватило смелости понять: разрядка требует жертв, даже если эти жертвы — временная слепота наших идеологов.

К ним подошел высокий, худощавый немец богемного вида.

— Позвольте представиться: доктор Вебер, куратор галереи.

— Басов, политический советник. Моя супруга Альбина.

— Господин советник, фрау Басов, рад приветствовать вас у этого стенда, — с доброжелательной улыбкой произнес он. — Знаете, эта часть вашей экспозиции производит на рурскую публику ошеломляющее впечатление. Для нас это абсолютное откровение. Мы привыкли думать, что в Советском Союзе искусство заперто в жесткие рамки социалистического реализма: такой, знаете ли, неунывающий оптимизм на грани… А здесь мы видим глубокий экзистенциальный поиск. Скажите, теперь у вас разрешили свободное творчество? Или это всего лишь витрина для Запада?

— Дорогой доктор Вебер, — Стрелец повернулся к немцу и открыто улыбнулся. — Искусство в нашей стране, как и наше общество, многогранно. Творческий поиск — это естественный процесс. То, что вы видите здесь, свидетельствует лишь о том, что советская культура способна говорить на самых разных художественных языках. Главное, чтобы этот обмен служил взаимопониманию между нашими народами.

— Прекрасно сказано, господин советник, — улыбнулся Вебер, искренне восхищенный гибкостью ответа. — Разрешите предложить вам и вашей супруге бокал вина?

— С удовольствием, — кивнула Альбина, незаметно переводя дух.

По дороге к буфету Альбина тихонько шепнула:

— Милый, ну ты и дипломат… «Разные художественные языки»! Это ж надо! Тебе бы лекции в Высшей дипломатической школе читать!

— Работа такая, — негромко засмеялся он.

* * *

Как ни старался, Юрий Антонович Ледников никак не мог переключиться на что-нибудь другое, кроме предложения Марфы привлечь Штази и похитить ответный подарок советской стороны. Если сначала ее идея казалась ему совершенным безумием и ничем не оправданным риском, после чего уже не только его жене, но и самому Ледникову дороги назад не будет, то чем дальше, тем больше ему удавалось убедить себя в том, что эта авантюра имеет смысл.

Стоя под жесткими струями контрастного душа, он смывал с себя остатки коньячного угара и лихорадочно моделировал ситуацию. По всему выходило, что у них действительно появился шанс. Пройти, правда, придется по самому краешку, но кто не рискует, тот не пьет шампанского. Тем более что сейчас речь шла вовсе не о получении какой-то материальной выгоды — на кону стояло спасение смысла его собственной жизни.

Он насухо вытерся мягким махровым полотенцем, надел свой любимый банный халат в зелено-синюю полоску и направился прямиком в спальню. Марфа сидела перед трюмо и укладывала прическу. Впервые после той убийственной сцены с изобличившим ее Кузнецовым женщине наконец удалось справиться с непослушными волосами. Она смотрела в зеркало, едва узнавая собственное отражение. «Вот что значит вовремя принятое правильное решение!» — мысленно похвалила она себя.

— Марфуша, что это? Я тебя не узнаю! — появившийся на пороге Ледников излучал исключительное радушие и теплоту, будто этого чертового мешка с игрушками между ними никогда и не было.

— Неплохо, правда? — она самодовольно кивнула на свое отражение в зеркале.

— Замечательно! А как ты… тебе… — у Юрия Антоновича перед глазами всплыли ее вечные бигуди. — У тебя, оказывается, такие красивые волосы.

— Юрочка, у меня не только волосы… Твоя жена еще и не дура!

— Это время покажет, — неопределенно ответил он. — Не могла бы ты мне помочь?

— Помочь? — она удивленно повернулась к нему.

— Да, помочь.

— Налить тебе виски, поскольку коньяк ты уже прикончил⁈ — Марфа Григорьевна язвительно усмехнулась. — Даже не надейся. Твоя голова нам сейчас нужна трезвой.

— Нет, спасибо, с выпивкой я завязал, — Ледников подошел ближе, делая вид, что ищет что-то