Древнее сокровище - Зинаида Порох

— Только лишь потому не пошла? — ехидно спросил Ратобор. Но тут же смягчил тон: — Как видишь, Калина — есть у неё дочь! Ведь похожа? — спросил он, указав глазами на девушку. — Не узнаёшь породу?

— От кого — дочь? — выдохнул Калина, с ненавистью глядя на Ратобора. — Твоя, что ль?

И снова — как и прежде когда-то, они стояли друг против друга, вернее — враг против врага, деля зазнобу. И Ратобор отступил. Видно, сокровище было для него важнее, чем Арина. Да и где она теперь?

— Нет, не моя, — сник он. — Была б моя, давно за твоим кладом пришёл. Арония — дочь обычного человека, которого уж и на свете нет, как и Арины. Сам этому чуду ужасаюсь, — развёл он руками. — Дар родовой в Аронии недавно проснулся, а то б и я её не нашёл, — вздохнул маг. — Спрятала свою дочь Арина.

Калина пристально всмотрелся в Аронию и, будто признав, сказал:

— Сиротинушка, значит? Как я? Ну, здравствуй, Арония!

— Здравствуй, Калина! — ответила та. — Или, может, не принято так говорить умершим? — засомневалась она.

— Так и говори, как сказалось, — усмехнулся тот. — По всему вижу — дочь ты её. Похожа ты на Арину. Чего ж раньше-то не пришла? Для неё клад берёг! И для тебя, выходит.

— Я не знала о нём, Калина, а то б раньше тебя освободила. И о даре своём не знала — мать не хотела, чтобы я ведающей была! Да вот — пришлось, нашлись охотники за моим даром.

— Вот оно что? Как там… мама-то? Знашь? — глухо спросил Калина. — Ить вы, ведающие, многое ведаете.

— Знаю. Плохо, — вздохнула Арония. — Сказала — нет на том свете худшей доли, чем у раскаявшейся ведьма. Разве что — у нераскаявшейся.

— А я думаю — ещё худшая доля у самоубивца, — глухо возразил Калина. — Да у такого её и вовсе нет, доли-то. Токмо вот и осталося, что клады чужие сберегать. Чтоб вовсе уж без доли не скитаться. Так што мы с Ариной обои — не больно-то удачливы. Токмо вот ей больше повезло — у ней дочь есть. А я как был сиротинушка, так и остался. Счастливая она, всё ж…

— Мама за меня ведь жизнь отдала, — печально проговорила Арония. — И теперь ей приходится на том свете за все свои недобрые дела расплачиваться. Не успела тут исправиться, добру научиться.

— Зато она тебя золотом да самоцветами обеспечила, — заметил Калина. — Рази это не добро? — прищурился он.

— Добро — это совсем про другое, — нахмурившись, ответила Арония.

Калина постоял, будто о чём-то рассуждая про себя, а потом обернулся к магу, который, опустив голову, слушал их разговор.

— Эй, Ратобор! Оставь-ка нас с Аронией на минутку, будь человеком! Мне слово ей сказать охота. Мы, всё ж, с ней не чужие! — заявил он.

— Ладно! — кивнул тот и, отойдя к краю поляны, сел на упавшее дерево.

Смугляк, что-то бурча, последовал за ним. Только Полина Степановна, улыбаясь, осталась сидеть на месте. Да она и не в счёт, поскольку всё ещё считала, что ей просто снится сон.

Но Калина, заговорив, всё ж, понизил голос.

— Вот что, Аронеюшка, — тихо шепнул он ей. — Ты это золото да самоцветы вовсе не бери! Проклятые они! Не приносят ни счастья, ни радости! Одно лишь горе! А возьми всего лишь одну вещицу неприметную, — ещё ниже склонился он к ней, тихо шепча: — На самом верху сундука она. Это кувшинчик зелёненький, нефертитовый, на видимость не весьма богатый. А в ём — зелье чудесное. Оно хвори может лечить, даже молодость и саму жизнь возвертает — и людям, и зверью. Хучь коню, хучь овце — по капле только дай и поздоровеют. А чтоб его развести — надо лишь малую капельку зелья на ведро воды капнуть. Пить потом и брызгать на болячки. Там по кувшину, по-арабски, рецепт прописан, да стёрся весь. Зелью тому — тыщи лет. И помогает оно только тем, кто чист сердцем.

— А тебе, Калина, поможет? Жизнь вернуть? — тихо спросила Арония.

— Эх! Я б с радостью б воскреснул да жизнь правильную заново спочал! Ан, нет! Я ж про это зелье всё у других Хранителей прознал — которы его допрежь берегли. Сказывали они, што самоубивцам — кто против воли Бога пошёл, оно не поможет. Каюсь я в том, что случилося со мной, Аронеюшка, — вздохнул Калина. — Но уж больно сильно я мать твою Арину любил — жить без неё не мог. А ведь Бог велит всё терпеть, даже ежели оно не по-нам. Но — ладно уж, всё уж перекипело! Сейчас я доволен. Рад, что Арина встретила хорошего человека, твово отца, ради которого и от делов своих отказалась. И тебе жисть дала. Уйду теперь спокойно, — опустил он голову.

— Спасибо, Калина. Жаль, что зелье тебе не поможет, — опечалилась Арония. — Хороший ты человек… был.

— Что было тебе, того уж назад не возвернёшь, — покачал головой Калина. — Пущай всё идёт, как идёт, — махнул он туманной рукой. И, помолчав, продолжил: — Так что вот, Аронеюшка, тебе мой сказ! Графинчик тот — возьми! Пользуйся им да добрым людям помогай! А остальное, что есть в сундуке, ты вовсе не бери! Даже колечка малого! Хотя ведь золота там — силища огроменная. Смогёшь так сделать? — пытливо взглянул он. — Ежели что, так я ведь сундук обратно скрою! Дале буду с им мучаться — от людей оберегать, чтоб уж никто не пострадал!

— Смогу, Калина, — кивнула девушка. — Я ведь и не собиралась — мама не велела чужих самоцветов брать! Меня силой сюда притащили! Отдай им клад! Они его и без меня поделят, есть кому, — кивнула она на Ратобора и маячившего вдали мавра. — Только кувшинчик — раз ты позволяешь, возьму себе. Спасибо тебе, Калина! — ещё раз поблагодарила она, наклонив голову.

Тот просиял улыбкой и тоже низко ей поклонился ей:

— Живи долго и счастливо, Аронеюшка! И не поминай меня лихом!

— А ты, Калина, теперь как же? — озадачилась девушка. — Без клада-то? И без доли? Куда?

— Пока я об том не думал. Може, всё ж, решусь туда пойти, — махнул он рукой куда-то вверх. — Буду там слёзно проситься о прощении. Слыхал — к иным милостивы бывают. А потом и мне — как Арине, тоже кой-чего отрабатывать придётся, — покачал он головой. — Не ангельска жисть ведь моя была! С людишками я за царя не раз в пути бился. Иной