Поцелуй черной вдовы - Евгения Бергер

Из раны хлынула кровь, ее было так много…

Она прижала к ней сложенный в несколько раз кусок разорванной простыни и надавила.

Так сильно… как ныло в груди саднящее сердце…

Так сильно, как снова хотела увидеть живым… любимого человека.

Любимого?

Само это слова казалось чуждым ее мыслям и сердцу. Она давно запретила себя любую привязанность, не говоря уж о чем-то значительно большем… Но теперь с отчаяньем понимала, что Кайл Гримм, граф Саутгемптон или кем бы еще он там ни был, давно пробился сквозь тщательно выстроенную защиту и… приручил маленькую лису.

— Постой, давай поглядим, остановилась ли кровь… Убери руки, — обратился к ней Фергюс, прерывая поток ее мыслей. И Соланж попыталась именно это и сделать, отнять руки от раны, но те неожиданно не послушались. Так и держали рану зажатой, словно стоило отнять пропитавшуюся кровью тряпицу, как Кайл умрет — и она снова останется в одиночестве.

Старик с неожиданной теплотой и понятливостью посмотрел на нее, а потом самолично отвел в сторону ее руки. Будто понял: сама она это сделать не сможет.

— Вот и славно, кровь уже не идет. Сейчас сделаем заживляющую примочку и перевяжем его. Справишься или мне позвать Катберта?

— Справлюсь, — сказала Соланж, пересиливая дрожь во всем теле. — Я справлюсь…

Старик молча кивнул, приготовляя какую-то мазь по собственному рецепту. И Соланж, желая на что-то отвлечься, обратила внимание на его тонкой выделки дорогие перчатки, так не вязавшиеся с его прочим обликом нищего. Он к тому же так и работал в них…

— Вот увидишь, через день-другой этот парень поднимется на ноги, — заговорил, между тем новый знакомец. — У перевертышей крепкие организмы. Их такой малостью, как проколотый бок, со свету не сживешь! А уж при наличии достойной причины, чтобы за жизнь держаться, — он поглядел на нее, — так и вовсе бояться нечего.

Соланж ощущала, что все это сказано неспроста, старик знал о ней больше, чем полагается незнакомцу. Даже чувства ее, казалось, не были тайной для него… Хотя сама она их едва ли осознавала, или страшилась позволить себе осознать. До последнего времени.

— Откуда вам это знать? — спросила она чуть враждебнее, чем хотела. — Вы, по всему, человек. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься. — Не обиделся он. — Я, действительно, человек, но когда-то очень давно… любил женщину вашего племени. Придержи здесь, вот так. — Продолжая рассказывать, он наложил на рану примочку и взялся за перевязку. — Всю свою жизнь я был солдатом, совсем юнцом поступил в гвардию короля Генриха, хранил покой монаршего дома и полагал, что в этом высшая цель каждого подданного короны. К перевертышам я испытывал не то чтобы неприязнь, просто держался подальше: мало ли что взбредет в голову дикому зверю, размышлял я. А потом встретил ее… Закрепи бинт, вот так. — Он замолчал, проверяя, хорошо ли проделано дело, а Соланж, против воли заинтригованная, все ждала продолжение.

И, не вытерпев, поторопила:

— Она была перевертышем?

— Да. Милая девочка, еле живая от колотой раны в живот… — Старик принялся отмывать руки в тазу. Кровь плохо сходила, и возился он долго. — Мы с приятелями в тот вечер кутили в кабаке в Саутворке, давно было за полночь, когда вывались наружу, изрядно набравшись… Тут-то я и заметил ее лежащей в канаве. Спьяну угодил в канаву ногой… Аж обомлел, настолько красивой девчонка мне показалась! Как Дева Мария. Или другая какая святая… «Брось ее, мертвая ведь. Пусть магистрат разбирается с этим!» — увещевали приятели, но я не сумел ее бросить. Коснулся руки и услышал чуть слышное трепетание пульса. Веришь, — он улыбнулся, посмотрев на Соланж, — до сих пор не пойму, как донес ее, сам на ногах едва стоя, до ближайшего лекаря. Тот, конечно, начал нудеть, что не пользует перевертышей, а она перевертыш, вон глазищи какие. Это он приподнял девушке веко. Сам-то я в этом не разбирался, а браслетов тогда еще перевертыши не носили… В общем, пришлось хорошенько на него надавить, да деньги немалые посулить… Я, помнится, даже сказал, что коли девчонка умрет, я и сам его порешу! Смешно вспомнить. С пьяных глаз чего только не наболтаешь.

Соланж спросила чуть глухо:

— Потом пожалели, что помогли ей?

— Пожалел, было дело, — признался старик. — Как отоспался, так сразу и пожалел. Меня тот же лекарь у себя в кладовой отсыпаться оставил, я как проснулся, так сбежать захотел… Не то чтобы денег жаль стало или что-то такое, просто, пойми меня, приволок какую-то девку, брошенную в канаве, ругался с лекарем, словно она для меня что-то значит… Наверное, испугался последствий или… уже ощущал где-то там, — он похлопал себя по груди, — что если снова увижу ее — спасенья не будет. Влюбился я в общем, — признал со вздохом. — С первого взгляда влюбился. А ведь никогда не считал себя ни сентиментальным, ни влюбчивым, но тогда будто враз переклинило… Знаешь, как это случается?

Соланж смутилась под его взглядом.

— Наверное, — робко призналась она.

— То-то же, — молвил старик. — Значит, поймешь, что я чувствовал. Страх и жажду одновременно. И убежать не сумел, как ты понимаешь… Можно было б сказать, что лекарь меня на пороге поймал, но я хотел, чтобы это случилось, чтобы остановили меня… Вроде как против воли, но это неправда. И в комнату девушки я входил на ватных ногах… Она лежала красивая, как никто в этом мире, бледная, чуть живая, но невозможно красивая. — Он вздохнул. И, казалось, хотел добавить что-то еще, но заключил тихим: — Вскоре мы стали жить вместе, и это было волшебно. Лучшие месяцы моей жизни…

Фергюс вздохнул и вытер руки о полотенце.

Соланж ощутила в этой истории недосказанность, нечто глубинное, что старик утаил из каких-то неведомых соображений, и, не желая, казалось бы, лезть к нему в душу, все же спросила:

— Что случилось потом? Почему вы с ней разлучились?

— Ах, дураком я был, вот и все, — выдохнул он. — Выведал, кто обидел ее — понимаешь, та рана, чуть ее не убившая, не шла из моей головы, — и начал мстить. Убивать я привык, как-никак был солдатом… да и не только поэтому… Вот и… А Гвеннит ругала меня, страшилась, что я навлеку на нас гнев божий и человеческий. Умоляла прекратить убивать, но я не сумел вовремя остановиться…

Сказав это, он поглядел на взволнованную Соланж: знакомое имя отозвалось в ее сердце застарелой, ноющей болью.

— Мою мать звали Гвеннит, — призналась она, и собеседник кивнул.

— Эта девочка