Принцип неизбежности - Алина Аркади

Протискиваюсь в небольшой просвет, приближаюсь, теряясь в грохоте собственного сердца, пока не понимающего, что делать дальше. Но стоит оказаться у Льва за спиной, руки независимо от моего желания скользят по его плечам и обвивают. Он вздрагивает, замирает и молчит. Секунды, превращающиеся в вечность, обрываются, когда тяжёлая мужская ладонь накрывает мою. Простой жест, дающий понять: всё, что было сказано двадцатью минутами ранее, обнулилось.

Обхожу, присаживаюсь на широкий подлокотник, не выпуская ладони, так уютно устроившейся в его большой, и трусь щекой о волосы, которых почти нет.

– Я приму тебя любого: полусонного, злого, дикого, беззаботного, весёлого или разбитого. Любого. И тебе не должно быть за это стыдно.

Достаточно ли этих немногих слов, чтобы Лев понял, насколько дорог мне? Или же я хочу слишком многого?

– Отец всё рассказал?

– Да.

– Жалости я не потерплю.

– Даже не надейся! Её ты точно не заслужил. – Уверенное заявление, за которое я поплачусь. – Ты мог всё рассказать…

– Не мог. Лежал, пялился в потолок и не знал, смогу ли хотя бы двигаться. Никаких прогнозов и обещаний, только ожидание невозможного. Обещал прийти за тобой, а сам оказался в положении беспомощного. Отец таскал на себе и слюни подтирал… Не мог позволить, чтобы ты увидела меня таким. Овощ с призрачным шансом на выздоровление. Что я мог тебе предложить?

– Например, себя?

– Дура ты всё-таки, Дефектная, – горько усмехается, прижимаясь теснее.

– Не отрицаю. Потому что только дура способна повестись на тебя.

– Ах, так? – тянет ладонь, утыкаясь взглядом в обручальное кольцо на левой руке, а затем медленно стягивает с пальца и бросает за спину.

– Он ко мне ни разу не прикасался, – предвижу вопрос, готовый сорваться с мужских губ. – Кстати, твоя догадка оказалась верна…

– А я говорил, что с ним не так что-то. Ну не может нормальный, физически здоровый мужик не трахнуть это. – Глаза устремляются на мою грудь, которая за последние месяцы стала значительно больше. – Они стали больше, – рука ныряет под свитер, поднимая его и сжимая холмики, а затем зарывается носом и успевает лизнуть кожу.

– Если посмотришь ниже, там ещё кое-что имеется. Вдруг ты не заметил.

Лев несмело прикасается к животу, раскрывая ладонь, ведёт, исследуя. И мне бы хотелось, чтобы дочка толкнулась, но она замерла, словно в ожидании.

– Значит, он мой?

– Она. Девочка.

– Девочка… Я даже не знаю, что должен сейчас чувствовать, – поднимает растерянный взгляд, и такого Льва я вижу впервые. – Или я что-то должен сказать?

– Ты ничего не должен. – Лев сводит брови к переносице, и я понимаю, что неверно выразилась. – Всё придёт, когда наступит нужный момент. Но скажу одно – твоего отца распирает от счастья в ожидании внучки.

– Он узнал не сегодня?

– Две недели назад папа устроил мне допрос с пристрастием, чтобы выяснить, почему, имея свой дом и законного мужа, я по-прежнему ночую в своей комнате. А затем, предполагаю, надавил на Гришу, чтобы выяснить подробности. Итог: позвонил Павлу Валерьяновичу с претензиями в твой адрес.

– Значит, Островский переступил через себя и набрал моего папашу?

– Когда дело касается благополучия детей, давние обиды отходят на второй план. Появляется нечто более важное – беспокойство за жизнь, которая важнее собственной.

– Не обещаю, что смогу стать хорошим мужем. Не гарантирую, что способен быть отцом.

– У тебя нет выбора, Лёвушка, – поднимаю его лицо, что прикоснуться к губам, по которым тосковала долгие месяцы. – Если в дело вмешался Константин Сергеевич, значит, решил, что быть тебе ещё одним паршивым зятем. Так что выбор прост: либо ты часть нашей семьи, либо труп.

– Дай подумать, – отстраняется, – даже не знаю, какой вариант лучше. Возможно, второй не так уж и плох…

– Я не уточнила, – притягиваю Льва ближе, угрожающе прищуриваясь, – труп из тебя могу сделать я. Главное, найти правильную точку, – скольжу ладонью по его груди, останавливаясь в области сердца, но меняю траекторию, чтобы опуститься и сжать сквозь ткань член, который мгновенно реагирует на прикосновение, – очень-очень важную и достаточно болезненную, – сжимаю пальцы, отчего Лев шипит.

– Полегче, Дефектная, – прикусывает сосок, а затем зализывает через ткань, вызвав неконтролируемую дрожь предвкушения, – там всё дымится.

– Да? Что, за пять месяцев ни на кого не залез?

– Первые два нихера не чувствовал, а остальные пришлось гонять в ручном режиме.

– О ком фантазировал? – оставляю касание на его шее, а затем прикусывая мочку.

– О тебе, – пересаживает к себе на колени, и я основательно ёрзаю, чувствуя, как в бедро упирается ставший твёрдым член. – Точнее, о твоём язычке, который усердно вылизывает мой член. Может, доставишь приятное больному?

Впивается в мой рот, стягивая свитер и освобождая доступ к груди. Мнёт, сжимает, губами зарывается со стоном в ложбинку, словно оголодавший, наконец добравшийся до желанного лакомства. Выгибаюсь, насколько позволяют живот и кресло, чтобы промычать нечто невнятное, но такое понятное Льву. Мы начали с серьёзного разговора, который незаметно превратился в стонущую парочку, истосковавшуюся друг по другу. И вообще, способны ли мы на нечто серьёзное? Или же я многого хочу от того, с кем рядом провела две недели? Возможно ли проникнуться чем-то глубоким за столь короткий промежуток времени?

– Ты что-нибудь чувствуешь ко мне? – слетает с языка зудящее и такое необходимое мне сейчас.

Лев замирает, а затем медленно поднимает голову, окидывая осознанным взглядом. Минута тишины, превращающаяся в вечность и разрывающая душу.

– Я чувствую, как ты меня бесишь, – произносит с улыбкой, съезжая с темы и уловив моё разочарование. – Но делаешь это настолько охуительно, что я готов терпеть твои выходки всю жизнь.

Своеобразно. В стиле Глока. Но это и так больше, чем я могла бы вытащить из него. Любая другая не поняла бы, обвинив в хамстве, но я знаю Льва, которому непросто открыться. Ему ещё предстоит смириться с понятием «семья», от которого он так долго бежал.

Отвечаю на его горячий поцелуй, принимая слова. Ныряю ладонью под резинку спортивных штанов, обхватив