Принцип неизбежности - Алина Аркади

Меня разносит в ошмётки, а дочка, словно почувствовав моё расшатанное состояние, активизируется. Бегу к машине, одновременно поглаживая живот и нашёптывая нежности, но ничего не помогает. Мне кажется, я вот-вот рухну в обморок прямо на мелкий гравий, шелестящий под ногами. Позади слышатся тяжёлые шаги, но я стремлю залезть в машину, чтобы спрятаться и отдышаться.

– Аннушка, – доносится голос Игнатова, – Аннушка, стой!

– Зачем вы меня привезли? – развернувшись, выкрикиваю ему в лицо. – Зачем? Чтобы я увидела, как прекрасно он живёт без меня? Чтобы показать, что мне нет места рядом с вашим сыном? Зачем, чёрт возьми?

Я больше не сдерживаюсь, рыдая взахлёб и спуская злость на отца Льва.

– Я хотел, чтобы вы встретились.

– Встретились? С какой целью? Да ему плевать на меня! На всех плевать! Грёбаное бесчувственное бревно! Не нужна я ему, и вы не нужны, да никто не нужен! Он один. И этот выбор сделал самостоятельно. Да он даже не подошёл ко мне! – указываю в сторону дома, хотя всё ещё не теряю надежды, что вот-вот вдали покажется фигура Льва. – И сейчас, уверена, даже с места не сдвинулся. Потому что ему плевать….

– Он не может ходить, – со стоном выдавливает Павел Валерьянович, ошеломляя меня.

– Ч-что? Не может? Я видела его только что, он сидел на тренажёре.

– Сидел? Да. Но передвигается он пока с большим трудом.

– С большим трудом… – В груди щемит, отползаю к машине, чтобы опереться о железный бок. – Как? – Отчего-то слёзы мгновенно высыхают, и теперь я хочу услышать объяснения от Игнатова.

– Разобрался со связкой Кирилов – Андросов, перекинувшись на более мелких участников. Но всё оказалось сложнее, чем предполагалось изначально. Попал в больницу как неизвестный: ни документов, ни понимания, кто он такой. До меня дошёл слух о жёсткой заварушке, и я начал искать. Мои люди проверяли больницы и нашли Льва. Травма позвоночника… Операция, почти сразу же вторая. Он всё время куда-то рвался. Я не понимал, пока он не увидел фото с твоей свадьбы. – Помню, как растиражировали снимок со свадьбы дочери известного кондитера. – И потух. Во всех смыслах. Момент – и от моего сына осталась безжизненная оболочка, которая иногда говорила и рявкала на меня. Часами смотрел в потолок. А дальше наступило время двигательной реабилитации, на которую, как ты понимаешь, Лев просто забил. Никакие уговоры не помогали… Забрал его домой, предварительно оборудовав комнату с тренажёрами, массажный зал, кабинет для медперсонала, который дежурил круглосуточно. Двигаться он не желал. Зашёл с другой стороны: приходил к нему и читал долгие, зудящие лекции нудного родителя. Выводил его из себя, и на почве злости он понемногу начал двигаться. Исключительно чтобы свалить от меня подальше. Но этого всё равно было мало. Немного желания и стремления встать на ноги, и Лев бы уже бегал, но… Я решил, что ему необходим существенный стимул, – опускает взгляд, упираясь в мой живот. – Это ведь мой внук?

– Внучка, – поправляю Игнатова.

– Внучка… – перекатывает слово на языке, с жадностью смакует и, прикрыв глаза, улыбается. – У меня будет вну-у-учка…

– Откуда вы узнали?

– Две недели назад мне позвонил Костя. Дико орал.

– Что именно? – Предполагаю, меня сдал Гриша, потому что Тася, несмотря на привязанность к папе, по щелчку не расколется.

– Что мой сын-гондон обрюхатил его дочь и свалил в туман. Крыл меня, не выбирая выражений, но мне было плевать, – лыбится Игнатов, – потому я сидел и думал только об одном – у рода Игнатовых будет продолжение. И это не просто мечта – всё уже реальность.

– Я здесь не случайно, верно?

– Костя поделился, что вы прилетите на свадьбу в Москву. Думал, как заманить тебя… Но всё решилось само собой, когда Женя сказал, что ты собралась в гости к его женщине.

– Всё зря, – всматриваюсь в серое небо, которое сейчас совсем не такое, как в августе. Будто сама природа воспроизводит то удручающее, что покоится на дне моей уставшей души. – Каждый сказал, что хотел.

– Иногда достаточно одного откровенного разговора, чтобы всё исправить.

– Иногда достаточно его же, чтобы сделать ещё хуже. – Внутри меня звенит потребность вернуться и поговорить со Львом, но обида, перекрывающая все имеющиеся чувства, не позволяет сдвинуться с места. – Он мог сказать, что оказался в сложной ситуации. Вы тоже могли.

– Не мог. И знаешь, я его отчасти понимаю, – Игнатов пристраивается рядом, оказавшись вплотную ко мне. – Когда женщина видит в тебе монолит, способный укрыть от всего, сберечь, спасти, решить любую проблему, сложно показаться ей беспомощным и недееспособным. Лев был именно таким. Он не говорил, но уверен, если бы ты увидела его в таком состоянии, его бы размазало.

– Но ведь родные люди созданы для того, чтобы принимать нас любыми.

– Привыкший к одиночеству, он пока не понимает, что даже самые сильные иногда могут себе позволить роскошь быть слабыми. Любящий не осудит – он примет твою слабость как свою. Но его можно научить, Аннушка, и у меня есть надежда, что это сделаешь именно ты.

– Не знаю, смогу ли до него достучаться…

– В тебе прекрасно сочетаются ум и смекалка отца, приправленные гибкостью и женской мудростью. И если грамотно воспользоваться этим коктейлем, даже Лев прогнётся. У тебя есть выбор: сесть в машину и отправиться к подруге или вернуться, чтобы попытаться ещё раз. Решать только тебе.

Отталкивается и спешит в дом, оставив меня наедине с терзающими, тяжёлыми мыслями. Внутри клокочет обида за брошенные Львом слова, и понимание, что за каждым из них скрывается крик о помощи того, кто боится признаться в собственной слабости. Уйти сейчас, значит отказаться от него, выстроив другую, правильную жизнь. Я плохо представляю себя рядом с Барни, или с кем-либо ещё, потому что образ Льва перекрывает моё будущее зловещей тенью, не оставив возможности подарить сердце другому мужчине. Игнатов прав – решать только мне.

Глава 28

Несколько минут теряюсь в раздумьях, а затем уверенно иду обратно, скидываю на пороге шубу и сапожки, чтобы подкрасться бесшумно к двери. В щёлочку наблюдаю, как Лев, с трудом поднявшись, переставляет ноги с помощью палочки. Пыхтит и матерится, но идёт, пока не опускается в кресло, издав нечто среднее между стоном и рёвом.