Религиозное и светское. Постсекулярноcть и драматика модерна - Александр Иванович Кырлежев

следует это понимать как отмену или прекращение процесса секуляризации. Секуляризация как процесс снижения или утраты религиозности в индивидуальном измерении, а также как сепарация религии в измерении общественном — никуда не делась и местами продолжается. В этом смысле последовательные адепты тезиса о секуляризации по-своему правы. Модерный секуляризационный тренд неостановим — в том числе в силу капиталистического/потребительского характера современных обществ, специфики технологического развития, современных культурных практик и других факторов, с религией никак не связанных. Никуда не делся и тот феномен светскости, о котором писал тот же Чарльз Тейлор в своей известной книге.

Но — или вместе с тем — нельзя не замечать и другой, противоположный тренд, который обычно обозначают как возвращение религии в публичное пространство, а также ее возвращение в частную жизнь — в смысле ее актуализации в индивидуальных идентичностях, ранее скорее светских, в которых «религиозное» пребывало в некоем спящем состоянии.

Что это за возврат?

Разумеется, это не то доминирование религиозного, которое характерно для досекулярных обществ (то есть до того, как появляется понятие «светского общества», то есть такого общества, в котором доминирует именно секулярность, а религиозное — где-то на обочине, в душе или в «гетто» религиозных общин). Старая — скажем, средневековая или какая-то «викторианская» парадигма — окончательно ушла в историческое прошлое и никакой практической реконструкции в настоящем не подлежит (опять же в силу тех факторов, о которых была речь выше). Но это не значит, что религия не может возвращаться в новых исторических условиях или — на новых условиях.

Смысл десекуляризации не в том, что секуляризация отменена и обращена вспять, а в том, что в ткани так называемого светского общества обнаруживаются религиозные элементы. Это можно посчитать парадоксом, но именно в этом главная идея Ю. Хабермаса: наша публичная сфера остается принципиально секулярной, но членами общества являются и «религиозные граждане» со своими comprehensive doctrines, говоря словами Дж. Ролза[319]. Постсекулярная ситуация характеризуется присутствием в самом секулярном — как общем, общественном — несекулярного, религиозного в его разных формах и проявлениях.

Возникает вопрос, о каких обществах идет речь.

Здесь мы сталкиваемся с некой стратификацией. Есть общества, соразмерные государствам и большим регионам, есть общества локальные, а есть и так называемое мировое сообщество. На всех этих уровнях нынешнее присутствие религии разнится, но при этом все эти «общественные» уровни некоторым образом связаны, хотя и в разной степени. Говорить о том, что есть некие универсальные, мировые тренды, не приходится — для этого придется впасть в «модерную архаику».

То есть следует различать контексты. Хорошо было показано, как различаются в этом отношении западноевропейские общества и североамериканское[320], которые можно считать светскими в принципе (в силу юридического или фактического отделения религии от государства), но не в смысле тотальной иррелигиозности граждан/населения.

Но есть и другой аспект проблемы. В вопросе о секулярности и постсекулярности нельзя обойти тему так называемой «духовности» (spirituality)[321]. Что это: форма современной религиозности или что-то совсем другое?

В недавнем исследовании «Духовность у американцев» (декабрь 2023 года) авторитетного Pew Research Center[322] приводятся интересные данные. В подзаголовок вынесено: «7 из 10 взрослых американцев обозначают себя как в некотором смысле духовных, включая 22 %, которые заявляют себя духовными, но не религиозными». Обобщенные данные такие: 83 % взрослого населения США верят, что помимо физического тела у людей есть душа или дух; 81 % говорят, что за пределами естественного мира есть что-то духовное, даже если мы этого не видим (вспомним здесь религиозное представление о трансцензусе, о чем было сказано выше); 74 % говорят, что есть некоторые вещи, которые наука не может объяснить; 45 % говорят, что у них внезапно возникло ощущение связи с чем-то из потустороннего мира; 38 % говорят, что у них было стойкое ощущение, что кто-то из умерших общался с ними из другого мира; 30 % говорят, что лично столкнулись с духом или невидимой духовной силой. При этом, когда респондентов спросили об их нынешней религии, 45 % ответили, что они связаны с какой-то религией (в том числе 21 % идентифицируют себя как протестанты и 12 % — как католики), в то время как 54 % говорят, что они религиозно не аффилированы (то есть атеисты, агностики или «ничего конкретного»).

Предыдущее исследование названного центра показало снижение религиозной аффилиации американцев: в декабре 2021 года трое из десяти взрослых не были связаны с какими-либо деноминациями; само-идентифицирующиеся христиане составляли 63 % населения — против 75 % десять лет назад[323].

Таким образом, в американском обществе налицо снижение институциональной религиозности при своего рода «цветении» так называемой духовности.

(При этом другое исследование показало: «Доля американцев, считающих себя атеистами, за последнее десятилетие скромно, но значительно увеличилась. Телефонные опросы Исследовательского центра Pew, проведенные в 2018 и 2019 годах, показывают, что 4 % взрослых американцев отвечают, что они атеисты, когда их спрашивают об их религиозной принадлежности, по сравнению с 2 % в 2009 году. Еще 5 % американцев называют себя агностиками, по сравнению с 3 % десятилетие назад»[324].)

О чем все это говорит? Вряд ли о победе светскости в модерном смысле — как а-религиозности или анти-религиозности. И на фоне этих данных только ригористы/секуляристы в сфере религиоведения или социологии религии могут продолжать утверждать, что секуляризация идет поступательным темпом. И наоборот, так называемые постсекуляристы вполне обоснованно могут говорить о том, что нынешняя трансформация (хотя бы частичная) религии в духовность — это тоже постсекулярный тренд. Потому что в данном случае очевидно религиозные элементы (то есть характерные для старых религиозных традиций) обнаруживают живучесть и даже местами развитие, но уже — после секуляризации и секуляризма, то есть после такого понимания религии, которое возобладало в «секуляризационном моменте» истории.

Религиоведы-«секуляристы» говорят: мы изучаем трансформации религии/религий, но секуляризация продолжается. А «постсекуляристы» говорят: нет, классическая «европейская» секуляризация закончилась в качестве императивной составляющей модернизации. Нынешняя модерность — а скорее современность не как modernity, а как contemporaneity — может включать дальнейшее институциональное ослабление религий (да и то не везде), но она уже не ведет к «светлому секулярному будущему» передовых обществ и тем более — всего мира. Это и есть — постсекулярность. А еще точнее — пост-секуляризм как ослабление и разрушение секуляристской доминанты, которая в западных и некоторых незападных странах достигла своего пика где-то в середине XX века, но к его концу постепенно стала утрачивать качество доминанты.

Иначе говоря, на локальном уровне в основной зоне секуляризации — даже в европейском ареале, не говоря уже об американском — остаются пространства, где религиозность в разных формах выражена и актуальна. И, скажем,