Религиозное и светское. Постсекулярноcть и драматика модерна - Александр Иванович Кырлежев

В культуре (культурах) есть некий депозитарий разных «элементов» — смыслов, символов и образов, которые нами справедливо опознаются как религиозные. Но они «блуждают по культуре», трансформируются, мутируют, развиваются по разным траекториям и по-разному присутствуют и реализуются в жизни «человека и людей». И одновременно они переплетаются с другими элементами, вполне «светскими», образуя разного рода гибриды — если мы исходим из дихотомии религиозное/светское, понятой как дихотомия неких «сущностей».

Однако, с моей точки зрения, соположение и совмещение соответствующих ориентаций происходит не через «соединение масла с водой», а в силу действия двух полюсов — религиозного и светского. И в современной ситуации (как модерной, так и постмодерной) это происходит прежде всего «в масштабе» конкретного индивида. В этом специфика ситуации.

Можно «ходить в церковь», но потом ты выходишь из церкви в «мирской град». Можно «религиозно философствовать», но прагматика жизни в «прагматическом обществе» заставляет тебя соотносить свои идеи и идейки с реальным «производством жизни» в предлагаемых «светских» обстоятельствах — местных, локальных и глобальных.

Постсекулярность снимает жесткое напряжение между религиозным и секулярным, по-новому легитимируя сопряжение одного и другого. Это нормальный процесс, когда религиозная и светская миро-ориентации могут взаимодействовать и сосуществовать: во-первых, на индивидуальном уровне, но также на микро/мезо-социальном (сообщества, субкультуры), а порой и на макро-социальном (обсуждение места и роли религиозного в большом обществе).

И потому едва ли в данном случае уместно говорить о гибридах: это будет означать, что мы исходим из постулата — религиозное и светское принципиально разведены, категориально и актуально. Ведь гибриды — это соединение несоединимого. А ныне (как и в прошлом) религиозное и светское вполне «органично» не просто взаимопроникают, но, будучи концептуально разведены, реально работают именно как полюса проживания жизни и культурного форматирования.

Постсекулярность открывает возможность нового взаимодействия религиозного и светского — в совершенно новых условиях, когда нет ни недавнего секулярного доминирования, ни старого, уже древнего религиозного.

Религии — остаются, как институты и как традиции. Каждый может к ним прибегнуть на своем жизненном пути, в разных формах и с разной степенью интенсивности своего участия.

Но пространное море религиозного — это другое. Оно разливается широко и пронизывает все социальное, политическое и общекультурное поле.

Религиозное ныне — в локальных контекстах и в глобальном — проявляется по-разному, но оно везде присутствует и соприсутствует секулярному. Не столько вытесняя его, сколько заявляя о себе самом. На обычный взгляд, парадоксальным образом: не смешиваясь, но все-таки порой в некотором смысле смешиваясь. Однако предложенная нами концепция полюсности религиозного и светского позволяет уйти от идеи смешения и говорить о взаимном действии полюсов в поле культуры.

Постсекулярная ситуация двусмысленна. Остается инерция старой сепарации «религии» и «не-религии», что означает невозможность реванша «религии» в форме реставрации еще более старого, домодерного режима (такого реванша требуют только радикалы, остающиеся в маргинальной позиции, если иметь в виду общество в целом). И в то же время некие попытки реванша все-таки происходят, если иметь в виду тех политико-религиозных правых в разных странах и национальных контекстах, которые так или иначе действуют в публичном пространстве и даже проникают во властные структуры. Однако соответствующие процессы не являются определяющими, поскольку это только одна из опций наряду с другими (в том числе в самом «религиозном воображении»).

Иначе говоря, собственно религиозное — это, с одной стороны, полюс, и в постсекулярной ситуации «религиозники» могут пытаться захватить уже старый теперь секулярный квазирелигиозный полюс. А с другой стороны, религиозное настолько живуче, что подавить его уже никому не удастся — нет ни соответствующих доминирующих теорий, ни соответствующих влиятельных или властных акторов[335].

В социуме и в культуре собственно религиозное рассеяно… Оно присутствует в разных секторах дифференцированной социокультурной структуры, и в этом смысле его полюсность и диффузность как будто бы снимаются. И это справедливо для модерной парадигмы, согласно которой религиозное может «работать» в каких-то культурных регионах спорадически, но не принципиально, то есть не в культуре как целом.

Но если есть этот собственно религиозный полюс, он никуда не может деться. И если можно сказать, что он продолжал и продолжает работать прежде всего в соответствующих суб-культурах, это значит, что он работает прежде всего в их участниках, приверженцах и «членах», он работает через индивида, в пространстве его жизненного мира (вполне в духе модерного индивидуализма).

Что меняется в постсекулярной ситуации (после «секуляризации» секуляризма)?

Как было сказано нами выше и обозначено другими авторами, религиозный индивид старого религиозного мира сменился светским индивидом, а религиозность последнего оказалась под натиском нового светского, так что сам индивид раздвоился в своем бытии — у него стало два «религиозных» полюса. Но теперь, когда секулярный квазирелигиозный полюс ослабел или просто приказал долго жить, то есть лишился своей обязательной доминантности, индивид выходит на постсекулярный простор… Секуляризм уже нельзя навязать индивиду, а религиозное как полюс возвращается из модерного гетто.

Другими словами, наша полюсная схема[336] справедлива и в отношении индивида — в современном «индивидуализированном обществе» (говоря словами Зигмунта Баумана) и в ситуации религиозного плюрализма. Внешних социетальных доминант нет (laicite по французскому образцу в кризисе), но и «религия» все еще обречена на субкультурное существование. Однако индивид берет на себя всю эту полюсность — и живет в этом поле между религиозным и светским.

«Религиозные индивиды» могут образовывать сообщества — реальные или виртуальные, «воображаемые» или строго фиксированные, конфессиональные или «свободные», офлайн или онлайн. Но это не просто реализация права человека на свободу совести и вероисповедания в старом модерном смысле. Это свобода религиозного поиска, выбора, творчества и действия в открытом постсекулярном пространстве, в котором религиозное в принципе никак не репрессируется (и как «идея», и как идентичность, и как практика). Так называемое «светское общество», в котором религия отделена от государства и допускается религиозный плюрализм, — это общество как бы впускает в себя разные проявления религиозности в самых разных формах. Они уже не маркируются ни как ретроградство, ни как мракобесие. И таким образом собственно религиозный полюс возвращается в культурное поле — но уже, так сказать, «волюнтаристически», через инстанцию индивидуальной активности, которая проявляется в том числе в соответствующей индивидуальной и индивидуально-групповой практике.

Это и есть постсекулярность.

А фундаментальная секулярность — в нашем понимании «вечного светского» — всегда остается другим полюсом как любой культуры, так и жизненного мира индивида.

В этой книге