Фронтовой дневник (1942–1945) - Василий Степанович Цымбал

Очень хотелось получить письма, но писем нет. Несколько дней тому назад получил ура-патриотическое и неумное письмо от Романенко, маленькое письмо от брата Миши, где он сообщает, что Маруся и ее дядя живы, и сообщает ее адрес, и письмо от Юры, в котором он своевольно заявляет, что думает поехать зимой погостить к матери.

Праздники прошли для меня грустно.

11 ноября 1943 г.

Подразделения уехали сегодня. Я тоже мог бы уехать, но майор Бугаев уехал в Темрюк, а я оставлен в квартире вроде за сторожа. Завтракать сегодня негде, т. к. подразделение, где я питаюсь, уехало ночью.

Тут по соседству ПАХ какой-то дивизии. Я рассказываю ребятам последние известия, и они дают мне то сухарей, то мягкого хлеба, то чаю. Сейчас пришел повар и принес котелок рисового супу. А мы уже два месяца сидим на одной перловке. Великое дело хлеб. Пекари за него на праздниках имели варенье в таком количестве, что даже пекли с ним пироги. Вина и водки всегда у них полно. Мясо и рыба свежая (осетрина, сом) не переводится. Рису у них тоже достаточно. За буханку хлеба они покупают любую станичную женщину.

Ночью почти не спал. Все звонили по телефону.

Не забыть о малом и великом ебарях.

Сейчас жду Бугаева. По всей видимости, уеду сегодня вперед.

Не забыть охарактеризовать Николаеву. Недавно она у комсорга Липиной украла чулки. Когда я болел, Николаева пришла ночью и ревела белугой: «За что меня майор Радомский назвал свиньей?» Минут через 15 она ушла и до упаду танцевала, на удивление всем.

13 ноября 1943 г.

Вчера машина за мной не пришла, и я весь день писал письма.

К вечеру в квартиру вселились какой-то подполковник, прибывший за назначением в отдел кадров, капитан из отдела кадров и шофер. Подполковник Шкуропат оказался простяком-украинцем и рассказывал до полуночи о своей службе на границе с Афганистаном. Рассказывал много и о борьбе с басмачеством. Приводил пример о выносливости и живучести их. Одного старого муллу 5 раз пронзали насквозь штыком, и всякий раз он руками вытаскивал штык. Только на 5‑й раз он не смог его вытащить, и руки его сжатыми замерли на штыке у груди.

Часов в 11 вечера прилетели юнкерсы и стали бомбить. Сделали 5 залетов. Я увидел, что все боятся бомбежки больше, чем я, и долго не могли уснуть. Всякий раз, когда над головой пролетали юнкерсы, схватывались и бежали из комнаты, а я, как обычно, быстро уснул и спал богатырским сном. У меня в эту ночь не болели почки, но проснулся я со страшной головной болью. Голова болит и сейчас, хотя дело близится к вечеру. Сны снились страшные и тревожные.

1. Будто я умер и сам потом организовывал себе похороны. Я как-то раздвоился. Один я бездыханным трупом лежал на столе, другой деятельно распоряжался, ходил, отдавал приказания.

2‑й сон. Большой, чистый, со свежевыкрашенным блестящим полом зал. Там как будто собирается какой-то бал. Я вижу группу девушек, по-мальчишески бегу туда и как будто на правах жениха целую в губы один раз, но крепко находящуюся здесь маленькую Тамару и вижу, как от этого у нее пунцово разгораются губы. Тут же я вижу своего уже умершего давно отца и мать. Они одеты празднично. Похоже, что я женюсь.

Вдруг один из знакомых мне профессоров (Черановский) начинает читать лекцию по психологии или физиологии и в присутствии женщин употребляет несколько нецензурных слов. Я возмущен, выступаю, произношу какую-то нравоучительную тираду, стыжу профессора. Все довольны. Мой отец что-то с гордостью говорит обо мне.

Я рассказал вкратце этот сон Тае Николаевой. Она сказала, что я заболею. Возможно, она права. Сейчас у меня от боли раскалывается голова, болят глаза, знобит, хочется спать.

Уехал я часов в 10 дня. Передвинулся вперед км на 25 и теперь пишу эти строки на новом положении в станице Запорожской204. Бугаева не видел, но вещи сгрузил возле его квартиры. Жить не знаю где. Здесь квартир совсем нет. Я пытаюсь примоститься с шоферами Панкова, Шкуропата и ординарцем Шкуропата. У них при квартире есть поместительный коридор с крышей. Сейчас сижу в комнате Бугаева.

14 ноября 1943 г.

23 часа вечера. Только сейчас освободился. Спать хочу ужасно, т. к. вчера ночь дежурил и днем тоже не спал. Сейчас устроил свой ящик для спанья. Сижу на нем, на коленях держу дощечку, а на ней эту тетрадь и записываю. Работать совершенно негде. Приткнуться тоже. Этот полусарайчик стал чем-то вроде клуба. Сейчас здесь было заседание партбюро. Завтра здесь будут проходить занятия.

Кругом ужасно много мышей. В Ахтанизовской205 они ночью покусали меня за руки и за палец ноги. Здесь их еще больше. Недавно я бросил немного крошек, а над ними поставил свои ноги, приподняв немного подошвы ботинок. Сразу туда набросился десяток мышей. Опустил подошвы и сразу задавил трех. Неприятный такой хруст был.

Вчера получил письмо из дому и от учащихся 3‑го класса педучилища. Они в нем говорят о 100% успеваемости, а в письме масса ошибок, самых элементарных.

Вчера наши войска взяли Житомир и еще более 100 населенных пунктов. Бои идут на улицах Керчи.

Покусывают вши. Сейчас думаю поспать, хотя очень холодно.

16 ноября 1943 г.

Мыши и крысы продолжают осаду. Огромная, словно кролик, крыса вчера мучила весь день, фыркая то за ящиками, то в печке, то где-нибудь в углу. Наконец удалось ее захватить. Иванов (шофер майора) убил ее кирпичом.

Говорят, если поджечь мышь, то от запаха ее шерсти остальные мыши убегут. Вчера вечером мы поймали трех мышей и жгли их на коптилке.

До сих пор смердит паленой шерстью, но мыши по-прежнему чувствуют себя хозяевами положения. Ночью одна забралась мне за воротник и путешествовала под рубахой по животу и спине.

Вчера получил четыре письма: маленькое от Давыдова, другие из дому от Тамары с описанием того, как она провела праздники. Была у В. Д. и у городского агронома, выпила несколько стаканов вина и с В. Д. на брудершафт.

Хорошее письмо с хорошей фотографией, хоть я и не просил, прислала Зина Рассоха. Она хорошо говорит о своей любви к погибшему, очевидно, Ромасю: «Никакая сила природы не вырвет его образ из моей памяти».

Обо мне она пишет: «Вы пишете, что уже поседели. Верю. Но бог с ними, с волосами. Было бы здоровье!