Работа над ролью - Константин Сергеевич Станиславский

– Как же так? А если это создание не отвечает требованиям режиссера или поэта? – недоуменно спросил Ремеслов.

– Тогда нельзя исправлять естественно родившееся создание артиста по его отдельным частям; нельзя переделывать его по своему вкусу, – объяснил Рассудов. – Нельзя, как этого хочется Агафье Тихоновне в «Женитьбе», приставить губы Никанора Ивановича к носу Ивана Кузьмича, а надо создавать новый образ, надо искать новые органические элементы в душе артиста и роли, надо комбинировать из них новый склад души, новые органические соединения, которые дадут новое создание, более близкое поэту и режиссеру.

– Да ведь это родильный приют, а не театр! – воскликнул Ремеслов. – Неудивительно, что вам нужно девять месяцев, чтобы поставить одну пьесу, и что вы так не по-американски ведете репетиции, как, например, вчерашнюю и сегодняшнюю.

– Что же делать! – пояснил Рассудов. – Чтобы зачать, выносить, родить, создать живое органическое создание, то есть роль, необходимо определенное, самой творческой природой установленное время. Совершенно так же, как для того, чтобы посеять и вырастить плоды, зачать и родить ребенка, нужен свой определенный, природой установленный срок. Нельзя создать роль и ее душу ни в четыре, ни в десять, ни в сорок репетиционных дней, совершенно так же как нельзя зачать и родить ребенка в месяц, как нельзя посеять, вырастить и собрать плоды в несколько часов. Только при достаточном количестве времени, самой природой установленном, можно подлинно пережить роль. А без переживания нет ни творчества, ни искусства.

– Это значит, что вы предлагаете работать, – возразил Ремеслов, – без всякой заранее установленной программы?

– Видите ли, – стал объяснять Рассудов, – ваша программа работы приноровлена к самому простому театральному режиссерскому постановочному делу. Вы хотите сделать из него искусство? Что ж! Назовем его режиссерским постановочным искусством, но едва ли рядом с ним может процветать чисто актерское искусство.

– Почему же? – в недоумении спросил Ремеслов.

– Либо вы творите, либо мы, – ответил Рассудов. – Либо вы инициатор творчества, а мы простой материал в ваших руках, попросту ремесленники, либо, наоборот, мы творим, а вы нам только помогаете. Иначе что же выйдет? Вы будете тянуть в одну сторону, то есть в сторону театрального внешнего зрелища, а мы в сторону психологии и духовного углубления. При этом мы будем только взаимно уничтожать друг друга. Превратите наше актерское искусство в ремесло, а сами творите искусство. Такая комбинация возможна. Поймите, что режиссерское постановочное дело в том виде, как вы его видите, не имеет ничего общего с актерским искусством, и особенно с нашим направлением, требующим беспрерывного переживания. Ваше постановочное и наше актерское искусство фатальным образом уничтожают друг друга. Когда вы творите в плоскости искусства, мы должны идти в плоскость ремесла и забыть о собственной инициативе. И горе вам, если мы, артисты, захотим сами творить. Тогда от вашей постановки, мизансцены, декораций, костюмов ничего не останется. Мы потребуем другого, чего хочет наше чувство, и вы должны будете уступить нам, конечно, кроме того случая, когда вам удастся зажечь нас и повести за собой.

– Почему же? Отчего мы не можем работать вместе?

– Потому что ваша программа не дает места ни для возбуждения артистического экстаза, ни для самого творческого органического процесса.

– Чего же не хватает в моей программе?

– Вашего режиссерского стремления сначала узнать то, что естественно создается в наших душах, желания понять, полюбить вместе с нами это органическое творчество природы, а поняв – помочь вашими режиссерскими средствами ясно и красиво выявить для зрителей в художественной форме нашу актерскую творческую работу. Или, напротив, покажите нам вашу работу, дайте нам время проникнуться и увлечься ею, полюбить, сродниться и зажить ею. Тогда она сама собой, естественным путем дойдет до души зрителя.

– Отчего же нам не стараться идти вместе и не помогать друг другу? – спросил Ремеслов.

– Нет. С вами мы не пойдем, – безапелляционно заявил Рассудов. – С вами нам не по дороге. С вами мы пойдем врозь. Вы нам не друг и не помощник. Вы наш враг, так как вы насилуете, давите и калечите природу артистов. Вы нами пользуетесь ради личного вашего успеха. Вы наш эксплуататор, наш рабовладелец, и никогда мы не дадим вам своей творческой души.

– Позвольте, позвольте, за что же вы меня браните? Я же, наконец, могу обидеться! – вспылил Ремеслов.

– Не вас, не вас, – пояснил Рассудов, – а ваше постановочное искусство. Самое большее, что вы можете из нас выжать, – это послушание. Берите наш опыт, актерскую ремесленную технику, привычку к сцене, но не требуйте ни творчества, ни переживания. Вместо него вы получите только актерское ремесленное возбуждение. Мы вызываем его механически. Ведь каждый из нас может во всякую секунду беспричинно взволноваться с помощью своего животного темперамента. Мы умеем по заказу покраснеть, побледнеть, закатиться от смеха, залиться слезами. Правда, смех этот не очень смешной, а слезы не очень соленые. Нас не жалко: мы сами ведь не верим своим слезам, – так чего же требовать от публики сочувствия? Впрочем, находятся глупые люди, которые плачут. Мы и смеемся по заказу, не по поводу чего-нибудь, а так, «вообще»: смех ради смеха… Ведь актеры-ремесленники ничего не делают на сцене по существу, а только «вообще». Прикажите нашему брату стоять там-то, а при таких-то словах подымать руки, а в таком-то месте волноваться, в другом – краснеть, плакать, кричать или умирать. Будьте покойны, мы все сделаем в точности, только платите нам жалованье. Сделаем, конечно, не за свой, а за ваш риск, страх и совесть. У нас хватит и приемов для ломанья, и актерской эмоции, и ремесленных штампов, привычек, чтобы не дать зрителю опомниться и заскучать. Мы будем вас слушаться во всем. Актеры-ремесленники обожают быть пешками в руках режиссера; любят, чтобы им показывали, как такая-то роль «играется». Только не требуйте от них переживания: они его не любят, – да оно и невозможно при ваших условиях работы.

– Почему?

– Потому что в вашей программе работы нет места для переживания, нет материала и времени для него.

– Это голословно, надо доказать, – возразил Ремеслов.

– Извольте. Духовный материал, из которого образуется душа роли, заготовляется вами, а не артистом, он взят из вашей, а не из его души. Понятно, что для вас этот материал, собранный вами же, – живой, трепещущий. Но для меня ведь он чужой, мертвый. Между тем