Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

Нам ничего не оставалось, кроме как найти Гандлевского и расспросить об этом случае. Сергей Маркович уточнил время: 1977 год. И написал небольшую мемуарную заметку. Приведём её (с небольшими сокращениями): «У [Пахомова] была знакомая, звали её Л., мы иногда захаживали к ней в коммунальную квартиру на одной из Брестских улиц, кажется, на той, что уходит под арку. А эта Л. приятельствовала с Губановым…»[717]

Тут надо прервать Сергея Марковича и пояснить: Л. – это Валерия Любимцева, и она не просто приятельница, а возлюбленная Губанова. По крайней мере, была. Но продолжим:

«Может быть, Пахомов по своему обыкновению хотел свести нас с Губановым, только однажды зимним вечером мы очутились в отдельной хрущевской квартире Л. или её родни в окрестностях “Речного вокзала”, мы выпивали и ждали Губанова. Тот, наконец, приехал. Сразу выпил стакан водки. Мне он скорее понравился. Пахомов предложил нам с Губановым почитать. Присутствующими женщинами (Л. и её подругами) это, вероятно, воспринималось как турнир. Первым читал я. По окончании моего чтения Губанов проговорил: “Не сказал бы, чтобы я умер от этих стихов”, – и прежде, чем начать своё чтение, потребовал, чтобы выключили верхний свет, зажгли перед ним свечу и дали ещё водки. Читал он, стоя, завывая и размахивая руками, а в качестве финального аккорда своего экстатического выступления, взялся за край столешницы и с грохотом перевернул стол, за которым все сидели. Дальнейшее я помню смутно, но спустя какое-то время появилась милиция, которую вызвали соседи из дома напротив, наблюдавшие в окно кавардак в квартире Л. Нас погрузили в милицейскую машину и отвезли в отделение, где мы и провели ночь (женщин, кажется, отпустили), а Леонида Губанова я больше не видел».

Любимцева по нашей просьбе дополнила эту историю:

«У него была такая прекрасная манера – переворачивать столы… Так я его познакомила с Серёжей Гандлевским. Это было в квартире моей мамы. Она была в отъезде, и поэтому удалось собраться. Ребят в итоге забрали в милицию. Мы с ними пошли. В общем, там была история та ещё. Гандлевский тоже был хорош. Он хоть и трезвым был, но всё же…»[718]

Продолжение находим у Льва Алабина:

«Сделав свое дело, Губанов тут же с дикими криками выбежал из квартиры и бросился вниз. Манёвр был столь стремителен, что никто не успел опомниться и принять меры. Пахомов бросился за ним вдогонку. Но поздно. Из квартир выходили люди, недоуменно спрашивая друг у друга “что случилось?” Оказалось, что Губанов не просто бежал вниз, он успел по пути позвонить во все квартиры. А в некоторые двери стучал ногами. Когда Пахомов спустился, то увидел, что Губанов зарывается в огромный сугроб, который намели у подъезда дворники. Пока Аркадий откапывал вдупель пьяного гения, приехала милиция. Их забрали»[719].

Слава Лён утверждает, что смогисты часто общались с поэтами «Московского времени» с 1974 года. Встречи проходили в его же Башне-на-Болоте. О Гандлевском и компании он писал[720]:

«…[Они] “слились” и дружно пили. Строго оберегая, однако, свою “стилистическую независимость” <…> Кублановский и Сергиенко печатали свои, тоже традиционные, стихи в их самиздатских сборниках. Мы с Губановым – не печатались там никогда, хотя у меня “мосвременщики” всегда вызывали симпатию».

Мы решили расспросить другого участника «Московского времени» Алексея Цветкова[721]:

«О Губанове я узнал до знакомства с ним, из (предположительно) его публикации в “Юности”, кажется в 1964 году. <…> Познакомил нас Володя Алейников, который и привёл меня в СМОГ. Совместных публичных выступлений у меня с ними не было, помню только, что было персональное чтение в кругу смогистов, кажется, в квартире Басиловой. Фурора не вызвал, но и не освистали».

В одном из интервью он объяснял, почему не пришёлся ко двору: СМОГ распался, единства мнений не было… Впрочем, дадим слово Цветкову[722]:

«Смогисты появились гораздо раньше и распались к тому моменту, когда я попал в Москву. Я попал в эту компанию, но они уже пытались сделать что-то новое, и это не получалось. Если сравнивать с рок-н-роллом, это была группа, которая распалась. И каждый пошёл со своим инструментальным багажом петь своё».

Почему «Московское время» расходилось со смогистами, в целом понятно. Тут и иные культурные ориентиры, и иной жизненный градус, и беготня по официальным литературным объединениям, журналам и издательствам в надежде быть напечатанным, и уход в тихую заводь жизни вместо громокипящего бунта. Лучше всего эта позиция отражается в одном старом стихотворении Бахыта Кенжеева[723]:

Любому веку нужен свой язык.

Здесь Белый бы поставил рифму «зык».

Старик любил мистические бури,

таинственное золото в лазури,

поэт и полубог, не то что мы,

изгнанник символического рая,

он различал с веранды, умирая,

ржавеющие крымские холмы.

И дальше включается Иннокентий Анненский, умирающий на перроне Царскосельского вокзала, и Марина Цветаева «морская дочь, изменница, вдова». Но ключевое во всём стихотворении – «не то что мы». Чтобы быть конгениальным классиком, надо чувствовать жар жизни и подкидывать в огонь испепеляющего тебя дара поленья. К этому стремился Губанов и к этому не были готовы иные его коллеги.

Наталья Кирилишина

Лев Алабин, когда узнал, что его друг ушёл от предыдущей жены непонятно к кому, вызвал Губанова на серьёзный разговор – в театре, во время дежурства – а тот лишь увёл его из подсобки:

«Лёня позвал меня с собой. Словно там нас ждал ответ на мои вопросы. Мы прошли через огромную пустоту потухшей сцены, лишённой оперения кулис и занавеса. Темнота гулко отражала наши шаги. Вышли на парадную мраморную лестницу.

– Насчёт любви, уже сделано, – просто сказал Лёня. И показал мне на согбенную фигурку уборщицы. Она стояла к нам спиной. В полутьме с высоты лестницы я её совсем не разглядел.

– Наташа, – позвал Лёня.

Наташа обернулась и улыбнулась нам. Халат распахнулся, и увидел ее тоненькую, стройную фигурку. Длинные, тёмные волнистые волосы она плавными движениями откидывала с лица назад»[724].

Это была Наталья Кирилишина – ещё одна попытка сберечь поэта от себя самого, ещё одна любовь. Живёт в Строгино. Работает в том же театре, что и Губанов. Сама девушка рассказывала[725]:

«Я познакомилась с Лёней в театре. Моя жизнь связана с театром: пробовала поступать в театральный вуз, заниматься режиссурой, играть сама. Чтобы поработать у А. Эфроса, устроилась на Бронную уборщицей. Это было осенью 1976