Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Душевность — это сентиментальная чувствительность, соединенная с себялюбием, то есть эгоизм; ложь, духовная сонливость и самооправдывание — у всякого человека, но в том, что люди называют душевностью, особая ложь: сентиментальной чувствительностью скрывается себялюбие, потому что трудное — любовь и отречение от своих прихотей — заменяется легким: душевно-сентиментальным отношением. Душевность и автономная этика долга — нижнее и верхнее абсолютное, то есть нетожественная сторона апории. По терминологии «Трактат Формула Бытия»: душевное — это, долг — другое это, то есть то как это, оба — естественные состояния, теономная этика — то, то есть тожество этого и того.

Если М. привлекает к себе людей, то не душевностью, а чем-то другим, а я отталкиваю от себя не отсутствием душевности, а чем-то другим.

2 февраля. Когда передо мною конкретно в связи с возможностью осуществления какого-либо желания возникает вопрос: а зачем тебе это, не лишнее ли? я ясно слышу, что не я ставлю вопрос, ведь я большей частью именно хочу осуществления этого желания, то есть я желаю (соnсuрisсеntiа в широком смысле: не только похоть плоти, но и похоть очей и мирская гордость). Само по себе это желание, может, и не грех, но когда я слышу этот абсолютный вопрос: а зачем тебе это? не лишнее ли? я сразу вижу: лишнее, не надо. И когда этот вопрос возникает для меня во вполне абсолютной, не зависящей от меня форме, ответ мне ясен и всякое желание пропадает. Вчера вечером этот вопрос снова явился в связи с звонком на Марсово поле, и я думаю: действительно, зачем мне эти встречи и нужны ли и им? Я не знаю, как будет дальше, но одно я знаю: раз мне приятны эти встречи, раз я жду их, значит, они мне не нужны, лишнее для меня. Помоги мне, Господи.

12 февраля. Руку на плуг я положил давно, может быть уже в мае 1911 г., когда мне было первое чудо, я еще не осознал его тогда, но ясно ощутил как чудо. Это было часов в 5 дня. Папа повел меня с Мишей гулять. Мы шли по Большому — Введенской — Кронверкскому — Александровскому пр. и снова по Большому. Еще не доходя до Введенской, я почувствовал, что что-то изменилось, вернее, всё стало другим. Я был удивлен, поражен, но что случилось — не понимал. Меня посетил Бог. Это я теперь понимаю: меня призвал Бог. Ощущение, которое было тогда, напоминало то, что бывало при Радости: я впервые вошел в Радость Господина моего. Это была не только радость, но и непонятное, и удивление перед непонятным величием. Я ни у кого не спрашивал, что это значит, мне казалось, об этом нельзя говорить. Кажется, с тех пор весной и летом в солнечный день, время с 5 часов до 7–8 кажется мне таинственным и страшным. В Свердловске в это же время мне пришел на ум «Уклончивый ответ» в «Трактат Формула Бытия». Второе чудо летом этого же года: я почувствовал страх смерти. Я думаю, с тех пор у меня появилось самосознание.

Положивший руку на плуг и оглядывающийся назад неблагонадежен для Царствия Небесного. Положить руку на плуг мне было нетрудно, потому что и не я ее положил, а Ты взял мою руку и положил ее на Свой плуг, и это всегда было моей радостью. Но я боялся сказать: не буду оглядываться назад, потому что это значит: никогда не буду оглядываться назад, а сказать человеку никогда — страшно. Только 16.Х.63 я осмелился сказать и сейчас повторяю: не буду оглядываться назад, никогда не буду оглядываться назад. Но здесь я должен внести две поправки: 1. Конечно, и сейчас, когда я говорю «никогда», меня охватывает страх, но это уже не страх, что я потеряю что-то земное, а страх перед словом «никогда», страх Божий. 2. Когда я говорю: я никогда не буду оглядываться назад, я имею в виду строй моей жизни, строй души: я не хочу никаких изменений жизни, не хочу новых интересов, новых привязанностей, не хочу ни к кому и ни к чему в этой жизни привязываться, я хочу, чтобы всегда, до последнего моего дня, сохранялось жало в плоть, которое Ты дал мне год и скоро 4 месяца тому назад, чтобы всегда оно вело меня к Тебе, чтобы всегда Ты был со мною. Когда я говорю, что не буду оглядываться назад, я имею в виду путь, на который я встал, на который Ты поставил меня 16.Х.63. Конечно, и на этом пути я буду много раз оглядываться назад, хотя и оглядываться уже некогда. Это другое оглядывание: в пустоту, в ничто, на месте которого когда-то стояло что-то, соблазнявшее меня, а сейчас ничего нет. Зимой 41/42 г. я не собирался оглядываться назад, и всё же меня пугало это никогда, пугало ничто, на месте которого что-то могло бы стать. А сейчас ничего и не может стать. Меня больше всего пугает именно возможность новой прочной жизни. Когда я только подумаю о какой-либо возможности новой прочной жизни, мне делается еще страшнее, чем в самые страшные мгновения сейчас, страшнее, чем оно. Я не хочу никакой другой жизни, кроме той, которую веду сейчас, а поэтому говорю: я не буду оглядываться назад, никогда не буду оглядываться назад, и это значит: всегда помнить мой стержень жизни, который Ты убрал от меня, мою лестницу Иакова, ставшую моим жалом в плоть, ведущим к Тебе. Но я знаю: и на этом пути есть искушения, и соблазны, и пустые мысли, и ничтожные удовольствия, и не всегда они безразличны для меня, и в этом смысле я еще оглядываюсь назад — в пустоту, в ничто, в ничто, в котором ничего нет и быть не может. Помоги мне, Господи, помоги не оглядываться назад, не вводи в искушение, избави меня от лукавого.

13 февраля. Страх перед никогда. Помимо того, что я записал вчера, здесь есть еще, может быть, три момента: 1. То, что Введ. обозначал словом «окончательность» или «свершенность» (о вырванном зубе), необратимость, и это сводится ко 2 — к страху перед временностью, в которой что-то происходит, которая и сама есть происхождение, изменение, прехождение, не «то же самое в различном», но различное в различном. От этого и синтетическое тожество разделилось на пустое аналитическое тожество и различность — прехождение, тленность. И еще здесь страх перед неопределенно долгой, как бы не имеющей конца продолжаемостью времени: человеческое никогда обнаруживает эту ложную бесконечность, то есть ложь самого времени. И это переходит