Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

в мрачный период 1917–1920, помимо марксизма, у меня было еще другое увлечение, которое я считал незаконным, — символизм, декадентство. Мне нравились стихи символистов и декадентов, русских и французских; я чувствовал какую-то раздвоенность в себе: как марксист я должен был отрицать символизм и декадентство, считать это идеологией разлагающегося класса буржуазии, и в то же время эти стихи мне нравились. Мне неприятна была эта моя раздвоенность, перед собою я не скрывал ее, но другим не говорил и как преодолеть — не знал. Сейчас я знаю: только когда Ты даешь мне Твою живую веру, только тогда нет раздвоенности.

Еще характерно, что я увлекался не только марксизмом, но и марксистами. Они были для меня идолами. Мне бывало неприятно, когда я узнавал что-либо нехорошее или некрасивое о Марксе, например его хамское отношение к Вейтлингу, и также когда я прочел, что у Бебеля была мастерская и наемные рабочие, а он был хозяином, то есть капиталистом, а проповедовал коммунизм. Я верил не только в учение, но в человека, я нуждался в человеке, и Ты привел меня осторожно, не насилуя меня, к совершенному Человеку, к Богочеловеку. Помоги мне, Господи, Иисусе Христе.

2 апреля. Все ереси, кажется, воплощены во мне телесно. Как Несторий, я слишком сильно разделяю в себе телесное и духовное и не могу их объединить. Как гностик-либертинец, я часто недостаточно глубоко чувствую плотский грех. Как монофизит-докет, я часто брезгливо отношусь к телу своему и, что хуже, своего ближнего. Хотя брезгливость я преодолел уже в молодости, но брезгливость к телу сидит где-то глубоко во мне и иногда проявляется, причем как-то амбивалентно: по-несториански разделяю тело и дух, и по-монофизитски временами бывает отвращение к телу и к телесному. От этого же, я думаю, у меня какая-то скрытая склонность к сентиментальности — это, скорее, несторианство, но еще больший страх перед сентиментальностью и душевностью — это, скорее, монофизитизм. Но ведь духовность не отрицает хорошего, даже душевного, отношения к людям, пример — апостол Павел. А я этого не умею, бездарен в этом отношении. Мой страх перед душевностью доходит до того, что в своих вещах и в письмах к близким я никогда не ставлю восклицательного знака.

Из этого следует, что ереси — действительно грех, а не только теоретическая ошибка.

10 апреля. Langeweile — длинное время. То есть само время и есть скука; развлекательность — его заполнение, мгновение — его устранение, то есть несущность времени.

4 июня. У Исаака Сирианина есть просто ошибки и иногда грубые, например о будущей жизни, и всё же в нем нет соблазна, как в Лютере. Хотя именно Лютер в XVI в. освободил христианство от мертвой буквы и от морализирования, у него есть соблазн имманентизма, и сейчас меня мутит от этого невыносимо, не от Лютера, а от имманентизма, соблазн которого вошел через Лютера.

Я не могу еще точно сказать, в чем этот соблазн: между Богом и много — пропасть, и эта пропасть заполняется только Богом, а всё остальное — от лукавого. Лютер понял это и всё же не всегда заполняет ее Богом, иногда и своими человеческими мыслями и делами. Между Божьей волей и моей — пропасть, и выход один: Божья воля — чтобы Божья воля стала моей.

Когда я читаю у Лютера о слове Божьем и о проповеди, иногда я вспоминаю керигму Бультмана, затем Зиммеля, затем Фейербаха, и становится очень нехорошо. Но, может, это и не Лютер, а я виноват, потому что всё еще нехорошо, очень нехорошо.

Лютер всё время говорит о Христе, и хорошо говорит. И всё же: Христос не делал скидки на человеческую слабость, но и не осуждал грешника. А Лютер делает скидку на человеческую слабость и всё же осуждает многих. Когда я читаю Евангелие, открывается небо, и я вижу Ангелов, сходящих на землю, слышу Бога, вижу бесконечную пропасть между Ним и мною, и Христос Сам заполняет ее, Ты заполняешь Собою мою пустоту. Тогда невозможное для человеков возможно для Тебя и Ты Сам делаешь во мне то, что для меня невозможно. Помоги, Господи, очисти меня от мути, заполняющей меня.

5 июня. Соблазн во всём, мутит от всего, кроме Евангелия и Библии, очищают: Евангелие, Пятикнижие, Пророки, Книги Руфь, Ионы, Иова и особенно Псалмы. Но в исторических Книгах Библии тоже есть соблазны, например Книга Иисуса Навина, Книга Судей. Даже в Пятикнижии есть места соблазнительные. Но в Псалмах даже соблазнительные места уже не соблазняют меня. Как представлять себе Бога? Так, как сказано в Псалмах, — практически: Ты, Который всегда передо мною, Ты, иногда гневающийся на меня, иногда оставляющий меня, но никогда не оставляющий меня совсем; я бегу от Тебя, борюсь с Тобой и возвращаюсь к Тебе; отталкивая меня, Ты притягиваешь меня к Себе, оставляя, приходишь ко мне. И наконец самое страшное — Ты совсем оставил меня, чтобы я возопил громким голосом, и Ты сразу же вернулся. Господи, помоги, мутит меня невыносимо.

6 июня. Мутит, а я всё это время не брал ни Евангелия, ни Псалмов. Почему? Не хватает силы духа. Но что это значит? Паралич сердца или страх? Чего? Но не чего, а от чего: от лукавого. Господи, не введи во искушение, избави от лукавого.

25 июня. Я прочел: Кальвин не просто сжег Сервета, а два часа медленно поджаривал его. Сервет кричал, просил поскорее убить его, а Кальвин любовался его мучением. Что это?

Боль бытия, духовная и физическая. Фрейд говорит: два основных подсознательных стремления: причинить боль себе, убить себя и причинить боль другому, убить другого. Это естественный человек без благодати: удовольствие от причинения боли себе и другому, второе — чувственная форма чувственного греха, то есть чувственной сублимации или чувственной видимости греха. А первое? Во всяком случае, в некоторых формах аскетизма при страхе перед телом, даже своим, это сублимация того же чувственного греха. Я не против аскетизма вообще, а против аскетизма в свободе выбора. Если остается страх перед телом, моим или другого человека, и брезгливость, то это античувственная чувственность, то есть снова чувственная форма греха — античувственно-чувственная. Раз есть еще страх, есть и грех. Христос освобождает от страха.

У Игн. Брянчанинова я прочел об одном монахе, который перед смертью сказал: 30 лет я боролся с соблазнами и вот только сейчас победил их. А если бы этот монах не боролся 30 лет с соблазнами, то искушали бы они сейчас его, слабого старика, перед смертью? Не напрасно ли он боролся? Не была ли сама борьба его с соблазнами — соблазном, наиболее искушенным и утонченным?