Петр I - Сергей Эдуардович Цветков

Гадяч превратился в огромный лазарет. Доктора работали не покладая рук, отрезая и отпиливая у солдат обмороженные части тела. Из каждого дома слышались душераздирающие вопли оперируемых, в комнатах на полу росли груды отрезанных рук, ног, пальцев, ушей и носов. Сам Карл обморозил щеки и нос, но по совету Мазепы растер лицо снегом, и оно снова покрылось румянцем. С губ короля не сходила довольная усмешка: на редкость трудный поход! Какая слава тем, кто его выдержал!

А выдержали ночлег в Гадяче два шведа из каждых трех.

К 30 декабря наконец потеплело.

Карл не вернулся в разоренные Галлартом Ромны, а двинулся дальше на юг, в обход русской армии. Свою ярость викинга, против которого ополчились небо и земля, он выместил на Веприке — небольшой крепостце, обороняемой тысячным гарнизоном во главе с капитаном Юрловым. Валы Веприка, облитые водой, превратились в ледяные горы, но Карл бросил шведов на штурм, не дожидаясь, когда подвезут артиллерию. Шведские лестницы соскальзывали с обледеневших скатов, а русские прицельно били из ружей по офицерам, бросали на головы шведам бревна, лили кипяток и даже вываливали из котлов горячую кашу. У подножия валов Веприка росла груда тел в синих мундирах, но король не допускал мысли, что его может остановить какая-то «жалкая крепостишка», и вновь и вновь подавал сигнал к штурму. Ночью, когда у осажденных кончился порох, Юрлов сдался на почетную капитуляцию. «Злой город» был срыт.

В Карле проснулся берсерк. 11 февраля в отчаянной кавалерийской рубке у Краснокутска он вместе с драбантами обрушился на русскую конницу, одолевавшую шведских драгун. Десять дружинников пало, защищая своего короля, которому ежеминутно грозила гибель от русских палашей, но в конце концов русские не выдержали и побежали. Король с драбантами преследовал их десятки верст по глубокому снегу и на плечах у бегущих ворвался в Городное, где врубился в самую гущу русских кавалеристов и устроил настоящую резню. В этом бою каждый драбант зарубил не менее шести русских всадников. Карлу приписывали убийство двенадцати русских драгун, но король скромно улыбался: в таких случаях слухам следует верить не более чем наполовину.

Петр не на шутку встревожился — продвижение Карла на юг создавало угрозу воронежским верфям. Царь оставил армию и уехал укреплять Воронеж. 13 февраля шведская армия вышла к местечку Коломак, но здесь была вынуждена остановиться — погода вновь сыграла с Карлом злую шутку: морозы сменились распутицей, ударили грозы, разразились ливни, обильный снег стал быстро таять, по степи мутными потоками разлились ручьи, в которых шведы утопали по пояс. С трудом вытащив подводы и пушки, шведы повернули назад и остановились в Опошне.

Как только немного подсохло, Карл выступил дальше на юг. Он не желал и слушать тех генералов, которые советовали ему отступить за Днепр на соединение с войсками Станислава Лещинского и корпусом шведского генерала Крассова, оставшимся в Польше. Отступать — значит нанести себе бесчестье после такого славного похода! Нет, пока что он выгонит царя из казацкой земли, укрепит за собой Полтаву, а там наступит лето, и покажет шведам, куда двигаться.

Шведская армия потянулась к Полтаве. Позади оставалась расхваленная Мазепой земля «молока и меда», благодатных плодов которой шведам так и не удалось вкусить; теперь это была земля разоренных городов и сожженных селений. Солдаты чавкали по грязи изношенными сапогами, зябко ежились на весеннем ветру в своих изодранных мундирах. Но Карл ничего не желал замечать. 11 апреля он сообщал Станиславу Лещинскому: «И я, и вся армия чувствуем себя прекрасно. Неприятель бывал бит и обращен в бегство всякий раз, когда мы имели с ним дело».

Между тем русские в мае разорили мятежную Запорожскую Сечь, поддержавшую Булавина. Большая часть казаков погибла, защищаясь. Укрепления Сечи были срыты. Около 15 000 запорожцев явились к Карлу, воинственно потрясая луками, копьями и саблями. Мушкетов на всю эту орду в шведском лагере не нашлось. Зато шведский лагерь заполонили приведенные казаками потаскухи, — к великому негодованию Карла, не ожидавшего такой распущенности от степных витязей, известных своим монашеским братством[43].

Петр провел зиму, занимаясь воронежским и азовским флотами, — боялся, как бы вторжение шведов на юг России не побудило султана попытаться вернуть утраченные азовские земли. Многие старые корабли прогнили — их пришлось разобрать и строить новые. Петр взял в руки плотницкий инструмент, который всегда помогал ему отвлечься от забот и тревог. Из Петербурга и Москвы его навещали родные — Екатерина, сестра Наталья Алексеевна, царевич Алексей; из армии с последними новостями приезжал Данилыч. Болезнь продолжала донимать царя, доктора поили его какими-то «жестокими» лекарствами, которые хотя вроде бы и «действовали», но державный больной становился от них «бессилен, как ребенок».

Пришлось сменить верфь на рабочий кабинет. От Ивана Алексеевича Мусина-Пушкина, ведавшего печатным делом, пришли две новые книги: «Побеждающая крепость» Эрнеста Фридриха Боргсдорфа с изложением принципов обороны крепостей и «Римплерова манира о строении крепостей» Георга Римплера. Обессилевшего от болезни царя, у которого к тому же начала развиваться близорукость, эти книги крайне раздосадовали, — он нашел, что печать в них зело не чиста и толста, а корешки переплетов весьма дурны, отчего листы в книгах «таращатся». Повелел для начала выправить начертание букв «буки» и «покой», а потом, раззадорившись, единым махом переделал весь прежний алфавит: церковно-славянские литеры преобразовал в гражданский шрифт, устранил титлы и выносные буквы. Да чтобы не таращились листы, приказал книги «гораздо слабко и просторно в кореню делать».

А сев за письменный стол, не отрывался от него несколько недель, стремясь разгрести груду накопившихся дел и прожектов. От малого переходил к большому — учреждал губернии для лучшего снабжения армии припасами, провиантом и деньгами, напоминал Данилычу, чтоб до его приезда генеральной баталии неприятелю не давали; от большого возвращался к малому — распоряжался об устройстве в парадизе фонтанов и цветников, просил выписать из Англии добрых карандашей, а из Вест-Индии — пуда два добрых табачных семян.

В мае посланник при султанском дворе Петр Андреевич Толстой сообщил, что турки и татары и не думают о войне с его царским величеством. Прибытие царя в Азов, писал он, «такой превеликий страх сим варварам учинило, что беспамятно все, яко безумные, поколебались и врознь было побежали… а потом помалу усмирились, и ныне с помощью Вышняго все успокоилось».

Петр засобирался в путь. Наступало лето, пора было кончать с уморенным шведом.