Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

data. Вечная жизнь — абсолютная инвариантность моего я во временном изменении. Но так как это абсолютная инвариантность, то она не ограничена моим временным существованием, то есть временем. Поэтому не только субъективная уверенность в инвариантности моего я абсолютно субъективная — абсолютная субъективность, которая необходима мне сейчас, во временной жизни, но сразу же, как есть, выходит за ее пределы. Но о формах вечной жизни после смерти мы ничего не можем сказать, кроме того, что это не античное бессмертие души — оно безлично (Аверроэс), но личное воскресение из мертвых, к которому мы причастны уже сейчас, до смерти. Вечная жизнь — уже здесь связь с Богом, Который не есть Бог мертвых, но живых.

Вечная жизнь нужна не столько для будущей жизни, сколько для этой. Прикасание к вечной жизни дает силу жить сейчас. Но дальше — по моей прежней терминологии — без особого усилия следует вечность вечной жизни. Это не тавтология. Если сейчас появились имманентные теологии без Бога, утверждающие только имманентность Бога, то есть существование Его только в вере (Зиммель), то и вечную жизнь можно толковать имманентно: как бы вечную (als ob). Поэтому я говорю: если вечная жизнь не иллюзия и не суррогат, то действительно вечная, то есть продолжается для меня и после моей смерти. Слово «продолжается» здесь неправильное. Она есть сейчас, всегда сейчас, до моей смерти я касаюсь ее и вижу как через тусклое стекло‚ после же смерти надеюсь вкусить ее полностью: чаю воскресения из мертвых.

13 сентября. Не только животные, каждые две капли воды различаются, то есть индивидуальны. Но у человека — у меня — есть еще что-то другое, сверх естественного, то есть индивидуального, отличия. Это именно сверхъестественное, сверхприродное, чего нет ни у какого другого существа в природе. Поэтому три постулата Канта если и недоказуемы строго логически, то всё же допускают некоторое логическое обоснование с помощью разума. Правда, этот естественный свет разума будет действительно светом, если освещен верой. А без этого освещения — тьма разума, а не свет.

Так вот, разум, освещенный верой, говорит мне:

1. Во мне есть что-то, чего я не нахожу в других природных вещах и существах, что-то, что нередко заставляет меня поступать против моих естественных желаний, даже когда исполнение их ничем не угрожает мне. Угрожающее мне: неприятности, последующие за нарушением законов, правил приличия и дрессировки. Под дрессировкой я понимаю воспитание. Я нахожу в себе какое-то нельзя, которое не порабощает меня, как все другие естественные или привитые воспитанием нельзя, а, наоборот, освобождает, и не только от чувственных пожеланий и от человеческих ограничений и правил, внушенных дрессировкой, но и от моего ума и моей воли, от свободы выбора, от того, что Кант гипостазировал под видом категорического императива и чистой воли. Это именно та Истина, которая делает меня свободным, я же, освобожденный Ею, то есть Христом, уже не свобода воли, а именно абсолютная свобода, которая выражается парадоксально: пусть будет не моя, а Твоя воля. Я свободен, когда во мне Христос.

Это сверхприродное я воспринимаю отрицательно как нельзя, положительно — как то, что определяет мою личность, мое я, как трансцендентальный принцип моей личности, без которого ее и нет, как то, что создает и сохраняет мою абсолютную инвариантность и свободу. Подтверждается же и отрицательно во вполне реальном ощущении потери личности, в мечтаниях и парении мыслей или в не моей мысли, в ощущении греха, угрызениях совести, раскаянии и покаянии, даже в тех случаях, когда не нарушен ни один закон, ни одно правило дрессировки и ни один человек не знает и не может узнать о моем прегрешении, которое могло быть и только мысленным прегрешением. Это и создает мое ноуменальное я, как бы его ни назвать: душа, самосознание, абсолютная свобода, абсолютная инвариантность. Я нахожу это в себе не как природное, но именно в расхождении с природой, в каких-то отступлениях от естественного, в моих конфликтах с природой, в недовольстве ею, возмущении ею. Я ощущаю себя каким-то изгоем в природе, ее незаконным сыном, я отчужден от нее, выкинут из природы. Я не только в природе, но и вне природы.

2. Дальше мой разум, освещенный верой, говорит мне: это нельзя не сводимо ни на законы природы, ни на правила дрессировки, так как абсолютно. Оно не может быть ни от природы, ни от воспитания, так как именно противоречит природе, а часто и внушенным мне с детства правилам поведения. Естественный разум, освещенный верой, говорит мне: есть что-то, что действует на меня сильнее, чем природа и то, что называют культурой, что противоречит и природе, и культуре, чья сила и мощь превосходит силу природы, человеческого общества и культуры. И еще я нахожу другую силу, о которой сказано: грех стоит у дверей; он стремится к тебе, но ты должен господствовать над ним. Но так же точно я знаю, что если должен, то сам, своими силами я только могу господствовать над ним, всегда только могу, поэтому уже не могу:

во-первых, грех — это тоже не природное, животные не знают греха, безгрешны; грех — это нарушение того, что я нахожу в себе как сверхприродное. Во-вторых, то, что превосходит и природу, и культуру, то уже не я, но то, что создает мое я, и оно же преодолевает мой грех. Это — Бог.

Ошибка всех доказательств бытия Бога в рационализме. Еще Гаман, кажется, сказал: бессмысленно само выражение — доказательство бытия Бога, как отделить Бога от Его бытия? В доказательствах бытия Бога Его подчиняли условиям моего мышления, то есть моего разума. Схоластические постулаты: (1) в действии меньше бытия или силы, чем в причине (онтологическое доказательство). Но бытие не предикат. (2) Всякое действие имеет причину, значит, есть последняя причина (космологическое доказательство). Но само понятие причины только категория или свойство моего ограниченного ума. (3) Для всякого порядка есть основание порядка (физико-телеологическое доказательство). Но порядок природы для меня, скорее, непорядок: смерть — оскорбление человеческого достоинства (туземцы маори). Если же освободить эти постулаты от рационалистической шелухи, то есть от самой формы доказательства, то обнаружится их истинное ноуменальное ядро, очевидность которого только затемнялась формой доказательства:

(1) Во мне я нахожу то, что превосходит меня природного. — Это уже ядро онтологического доказательства.

(2) Я нахожу в себе то, что уже не мое я, чему я противодействую в грехе, чего нет нигде ни в природе, ни во мне, — это ядро космологического доказательства.

(3) То, что преодолевает мой грех, руководит мною как