Могикане Парижа. Том 2 - Александр Дюма

— Перед алтарем.

— Вы слышали, как их благословил священник?

— Да, я слышал, как их благословил священник. Вы же сами меня просили отправиться в церковь и не пропустить ни одной подробности венчания, а затем последовать за ними до особняка Ламот-Уданов и зайти к вам только вечером, чтобы дать полный отчет, не так ли?

— Это верно, друг мой; вы были необыкновенно добры, когда согласились сделать это ради меня.

— Если когда-нибудь я расскажу вам о себе, — ласково и печально улыбаясь, проговорил Сальватор, — вы поймете, что любой страждущий может мной располагать как братом.

— Благодарю… Итак, вы ее видели?

— Да.

— Она все так же прекрасна, не правда ли?

— Да, но очень бледна; может быть, бледнее вас.

— Бедная Регина!

— Когда она вышла из кареты у входа в церковь, ноги у нее подкосились и я подумал, что она упадет; ее отцу тоже так показалось: он поспешил к ней, чтобы ее поддержать.

— А господин Рапт?

— Он тоже подошел, но она от него отшатнулась и бросилась в объятия маршалу. Господин Рапт подал руку княгине.

— Значит, вы видели ее мать?

— Да, знаете ли, странное существо! Она и сейчас довольно красива; можно себе представить, до чего она была хороша в молодости. У нее необычайно белая кожа, словно в жилах ее течет не кровь, а молоко. Ноги у нее то и дело подкашиваются, она передвигается с трудом, как китаянки, у которых с детства изуродованы ступни; выглядит она встревоженной и хлопает ресницами при виде солнца, будто ночная птица.

— А что Регина?

— Это была минутная слабость. Она сделала над собой нечеловеческое усилие и снова стала такой, какой вы привыкли ее видеть. Она довольно твердым шагом приблизилась к хорам, где для будущих супругов были приготовлены два кресла и две подушечки красного бархата с гербами Ламот-Уданов. На венчании присутствовало все Сен-Жерменское предместье и среди прочих — три ее подруги по пансиону Сен-Дени; они молились за нее, ведь она нуждалась в утешении.

Петрус запустил пальцы в волосы.

— Ах, бедная девочка! — вскричал он. — Она будет несчастна!

Он взял себя в руки и спросил:

— Что было дальше?

— Началась месса, и не простая, а торжественная. Священник долго говорил; Регина несколько раз оглядывалась: было похоже, что она боится и в то же время надеется увидеть вас.

— Что я мог сделать? — со вздохом заметил Петрус. — На мгновение — так бывает с людьми, накурившимися опиума или наглотавшимися гашиша, — я размечтался…

Но вот я очнулся, и вы сами видите, что меня ждало в действительности, друг мой!

Петрус встал, несколько раз прошелся по комнате и снова остановился напротив Сальватора.

— А это письмо? — спросил он. — Дорогой Сальватор, скажите Бога ради, как оно к вам попало.

— Пока говорил священник, я вышел на бульвар Инвалидов и стал ждать возвращения супругов. В два часа они появились. Выходя из кареты, Регина снова стала оглядываться. Я уверен, что она искала вас, а увидела меня. Узнала ли она меня? Вполне возможно; мне показалось, она подала мне знак. Может быть, я ошибаюсь…

— Вы полагаете, она надеялась увидеть меня?

— Несомненно! Я стал ждать… Прошел час, два… Часы Дома инвалидов пробили четыре. Вдруг отворилась калитка, расположенная рядом с воротами; оттуда вышла камеристка и стала озираться. Я стоял за деревом. Догадавшись, что она искала меня, я вышел из своего укрытия. Я не ошибся. Она вынула из кармана письмо и торопливо проговорила: «Доставьте письмо по адресу». Потом она вернулась в дом. Я же прочел на конверте ваше имя и поспешил сюда.

— Не угодно ли вам теперь взглянуть, что в этом письме? — проговорил Петрус.

— Если вы считаете меня достойным разделить вашу тайну и способным оказать вам услугу, я готов.

— Прочтите, друг мой, и скажите, не обмануло ли меня зрение, не сошел ли я с ума, — произнес Петрус, протягивая Сальватору письмо.

Сальватор тоже подошел к окну, потому что с каждой минутой сумерки сгущались, и вполголоса прочитал:

«Будьте сегодня вечером от десяти до одиннадцати часов неподалеку от особняка. Вас встретят и проведут ко мне.

Я буду Вас ждать».

— Все так? — спросил Петрус, внимавший с большим трепетом, чем осужденный слушает приказ о помиловании.

— Слово в слово, как я вам только что прочел, Петрус.

— И что вы думаете об этом свидании?

— Я думаю, что в этом доме произошло нечто ужасное; Регине потребовался защитник; зная вас как благородного и порядочного человека, она остановила на вас свой выбор.

— Хорошо, — кивнул Петрус. — Сегодня вечером в десять часов я буду возле особняка.

— Я вам нужен?

— Спасибо, Сальватор.

— Ну хорошо, только обещайте мне кое-что.

— Что же?

— Не брать с собой оружия. Петрус на мгновение задумался.

— Вы правы, — сказал он. — Я отправлюсь на свидание безоружным.

— Отлично! Сохраняйте спокойствие, осторожность, хладнокровие.

— Окажите мне одну услугу.

— Слушаю вас.

— Уведите Жана Робера и Жюстена; посадите в фиакр Баболена и малышку Рождественскую Розу: мне нужно побыть одному.

— Будьте покойны, я все устрою.

— Я увижу вас завтра утром?

— А вы этого хотите?

— Да, очень хочу… впрочем, я, возможно, поведаю вам не всю тайну, а расскажу лишь о том, что будет касаться одного меня.

— Друг мой! Тайну всегда лучше хранить в одном сердце, чем в двух. Так храните вашу, если можете. Как гласит арабская пословица: «Слово — серебро, молчание — золото».

Пожав Петрусу руку, Сальватор вернулся в мастерскую как раз в то время, как Ролан, по-видимому заскучав в отсутствие хозяина и чувствуя его приближение, радостно заскулил и стал скрестись в дверь мастерской с такой же деликатностью, с какой придворный XVII века стучался бы в покои Людовика XIV.