Джузеппе Бальзамо. Том 2 - Александр Дюма

– Вы делаете вид, что не понимаете меня. Но вы: меня отлично поняли. Так вот знайте, господин маршал, что мне нечего вам сказать.

– Нечего, сир?

– Совершенно нечего!

Ришелье напустил на себя безразличный вид.

– Сир! – сказал он. – Я всегда был счастлив тем, что мог сказать себе, положа руку на сердце, что моя преданность королю совершенно бескорыстна: для меня это вопрос чести вот уже сорок лет, о чем я говорил вашему величеству; даже завистники не смогут сказать, что король когда-нибудь что-нибудь для меня сделал. Моя репутация, к счастью, безупречна.

– Вот что, герцог, просите, если вам что-нибудь нужно, но просите поскорее.

– Сир! Мне совершенно ничего не нужно, я только хочу умолять ваше величество…

– О чем?

– О том, чтобы вы изволили согласиться выразить благодарность…

– Кому же?

– Сир! Речь идет об одном лице, в так уже многим обязанном королю.

– Кто это?

– Это тот, сир, кому вы, ваше величества, оказали неслыханную честь… Ну еще бы! Когда кто-либо удостоен чести сидеть за столом вашего величества, когда этот человек имел возможность наслаждаться изысканным, живым разговором, благодаря которому вы, ваше величество, заслуженно считаетесь прекрасным собеседникам, это невозможно забыть, и к этому так быстро привыкаешь…

– Вы – настоящий златоуст, господин де Ришелье.

– Ну что вы, сир!..

– Итак, о ком вы хотите поговорить?

– О моем друге Таверне.

– О вашем друге? – вскричал король.

– Прошу прощения, сир…

– Таверне!.. – повторил король с выражением ужаса, сильно удивившим герцога…

– Что же вы хотите, сир! Старый товарищ… Он помедлил минуту.

–..чвловек, служивший вместе со мной под Виларом… Он опять остановился.

– Вы же знаете, сир, что у нас принято называть другом любого знакомого, всякого, кто не является нашим врагом: это просто вежливое слово, которое не содержит в себе зачастую ничего особенного.

– Это уличающее слово, герцог, – ядовито заметал король, – такими словами не следует бросаться.

– Советы вашего величества – это заветы, преисполненные мудрости. Итак, господин де Таверне…

– Господин де Таверне – это безнравственный человек!

– Слово дворянина, я, сир, так и думал.

– Это человек, лишенный деликатности, господин маршал.

– Да, сир, об этом я даже не стал бы и говорить. Я, ваше величество, отвечаю только за то, что знаю.

– Как, вы не отвечаете за деликатность вашего друга, старого служаки, воевавшего вместе с вами под Виларом, наконец, человека, которого вы мне представляли? Да вы знакомы с ним, по крайней мере?

– С ним – несомненно, сир, – но не с его деликатностью. Сулли говорил как-то вашему предку Генриху Четвертому, что он видел, как его лихорадка вышла из него, одетая в зеленое платье; я же готов со смирением признать, сир, что мне не довелось увидеть, как одевается деликатность барона де Таверне.

– Ну тогда я сам вам скажу, маршал, что это отвратительный человек, сыгравший омерзительную роль…

– Если это говорите вы, ваше величество…

– Да, сударь, я!

– Ваше величество облегчает мою задачу, говоря подобным образом. Нет, признаться, я заметил, что Таверне не является образцом деликатности. Но, сир, пока ваше величество не соблаговолили сообщить мне свое мнение…

– Извольте: я его ненавижу.

– Приговор произнесен, сир. К счастью для этого несчастного, – продолжал Ришелье, – у него есть мощные заступники, могущие защитить его перед вашим величеством.

– Что вы хотите этим сказать?

– Если отец имел несчастье не понравиться королю…

– И очень сильно не понравиться!

– Я и не отрицаю, сир.

– Что же вы хотели сказать?

– Я говорю, что некий ангел с голубыми глазами и светлыми волосами…

– Я вас не понимаю, герцог.

– Да это же и так ясно, сир.

Мне, однако, хотелось бы услышать ваши объяснения.

– Только такой профан, как я, может трепетать при мысли о том, чтобы приподнять краешек вуали, под которой таятся такие прелести!.. Но, повторяю, неужели нельзя простить Таверне во имя той, которая смягчает королевский гнев? О да, мадмуазель Андре, должно быть, сущий ангел!

– Мадмуазель Андре – это маленькое чудовище в физическом отношении, точно такое же, как ее отец – в нравственном! – вскричал король.

– Неужели? – остолбенев, обронил Ришелье. – Так мы, значит, все ошибались, и эта красивая внешность?..

– Никогда не говорите мне больше об этой девице, герцог! Одна мысль о ней вызывает у меня дрожь. Ришелье лицемерно всплеснул руками.

– О Господи! – воскликнул он. – До чего внешность бывает обманчива!.. Если бы ваше величество, первый ценитель королевства, если ваше величество, сама непогрешимость, не сказали бы мне этого.., я бы этому ни за что не поверил… Как, сир, можно до такой степени всех провести?

– Больше того, сударь: она страдает.., ужасной болезнью.., я попал в западню, герцог. Но ради всего святого, ни слова больше о ней, вы меня уморите!

– Боже, Боже! – вскричал Ришелье. – Я ни слова больше о ней не пророню, сир! Чтобы я уморил ваше величество!.. Как это печально! Ну что за семейка! Как не повезло бедному мальчику!

– О ком это вы опять?

– На этот раз я говорю о верном, искренне преданном слуге вашего величества. Вот, сир, настоящий образец служения своему королю, и вы справедливо его оценили. На сей раз, готов поручиться, ваша милость не ошибется.

– О ком все-таки речь, герцог? Говорите скорее, мне некогда!

– Я хочу напомнить вам, сир, – мягко отвечал Ришелье, – о сыне одного и брате другой. Я говорю о Филиппе де Таверне, храбром юноше, которому вы, ваше величество, дали полк.

– Я? Чтоб я кому бы то ни было дал полк?

– Да, сир, Филипп де Таверне ожидает полк, который вы изволили ему обещать.

– Я?

– Разумеется, сир!

– Вы с ума сошли!

– Да что вы?

– Ничего я ему не давал, маршал.

– В самом деле?

– Какого дьявола вы вмешиваетесь в это дело?

– Но, сир..

– Разве вас это касается?

– Ни в коей мере.

– Значит, вы поклялись сжечь меня на медленном огне, прося об этом вздорном господине?

– Чего же вы хотите, сир! Мне казалось, – теперь я и сам вижу, что ошибался, – что вы, ваше величество, обещали…