Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Я пекусь о добром имени вашем, монсеньор, боюсь, что богобоязненный епископ наш и его добрый человек свершат то, что упреком будет имени вашему и Имени Матери Церкви нашей.

Взгляд архиепископа становился все тяжелее, и от того на душе приора становилось горько.

— После индульгенций нам бояться упреков не нужно, хуже уже ничего не будет, — архиепископ опять помолчал, размышляя, потом заговорил: — Рано я доверил тебе столь ответственный пост, рано. Да больше и некого поставить, обмельчал народец после такой войны. Нет тонких людей. Давно их не вижу.

Брату Родерику были обидны слова курфюрста. Стоял, теребил четки, глаза в пол. Но, проглотив обиду, глянул на господина своего и спросил:

— Так как же мне поступить, монсеньор?

Курфюрст молчал, глядел на свои завернутые в полотно ноги. Видимо, боль донимала его. Наконец он произнес:

— Головореза моего братца лучше бы убить тихо, да что это даст, братец мой неугомонен. Нового найдет и уже без нашего ведома дело продолжит, сейчас головорезов много вокруг рыщет. За всякую работу берутся, лишь бы платили. А то, что братец воровство затеял, любой скажет, кто его знает. Не может он без воровства и свары. И что имени моему будет укор от дел его, тоже любой скажет, кто его знает. Мы сами деяниями своими даем еретикам палку, которой они и бьют нас. Головорезу достоинство дадим, послезавтра, раз брат просит, медлить не будем. В кафедрале, после утренней мессы, пусть соберутся все мои добрые люди, не менее капитанов, из тех, что сейчас в городе есть… Пусть придут комтуры и божие дворяне тоже. Разошли приглашения. Пиши им, что доброму человеку за дела его даруют звание кавалера. Проси быть.

— Неужто он достоин такой чести, что лучшие ваши люди должны собраться? — спросил канцлер удивленно.

Архиепископ посмотрел на него как на неразумное дитя:

— Брат мой и другие дети мои должны знать, что любая просьба их будет исполнена мной со всеми подобающими мелочами. А иначе, коли буду недостойным сеньором, как мне призывать вассалов, детей моих, под знамена свои?

— Так, значит, мы не станем чинить препятствий добродетельному епископу Вильбурга? — спросил приор удивленно.

— Узнай, что задумал он, и поди прочь, устал я от тебя, — архиепископ махнул рукой.

Приор поклонился так низко, что снова почувствовал едкий запах мази, которой лечили ноги курфюрста. Он вышел из покоев и почти бегом кинулся в свою приемную.

— Молод, глуп, а где взять лучше? — вздохнул архиепископ себе под нос.

А приор добежал до своей канцелярии, где его ждал монах в тишине и одиночестве. Тот сразу понял, что произошло что-то из ряда вон выходящее, но сказал на всякий случай:

— Монсеньор, ужин давно ждет вас и гостья тоже.

— Гостью гони, не до нее мне сейчас, вино и сыр вели сюда принести. И человеку нашему скажи, что удваиваю плату, пусть от головореза приезжего не отходит, пусть всех своих людей соберет и выяснит, что за дело затеял вильбургский вор-епископ.

— На заре скажу ему.

— Не на заре, сейчас беги к нему. Сейчас. Его Высокопреосвященство раздражены, желают знать, что опять задумал братец его. Всегда, всегда, как дело касается его брата… этого его брата, так жди беды. Как только я письмо от него увидал, так понял, что будет наш господин недоволен.

— Иду, монсеньор, — поспешил монах.

— Бери охрану и своего человека. Пусть все выяснит, или больше не попадается мне на глаза.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀

Глава 4

⠀⠀

— Хорошая у тебя кираса, — уныло сказал Роха, — с нахлестом да с крутым ребром. Каленая.

— Каленая, — кивнул солдат, усмехаясь, — каленая.

Он был уверен в своей кирасе до тех пор, пока не увидал оружие, которое длиной оказалось с полевую кулеврину. Но даже теперь он не думал, что на пятидесяти шагах свинцовый шарик пробьет каленое железо.

А вот двое дружков Скарафаджо почему-то не сомневались, что им броню пробить удастся. Пилески принялся раздувать фитиль, а рыжий Рудермаер пошел к Ёгану — понес кирасу. Вдвоем они набили кирасу камнями и комьями земли, чтобы не качалась во время попадания, и водрузили на старый пень.

— Запаливай! — крикнул Рудермаер.

Пилески установил мускетту на рогатку, стал целиться. Ёган и рыжий мастер отошли в сторону, чтобы, не дай бог, не зацепило.

Пилески поднес дымящийся фитиль к полке с порохом.

«Фффсшшпааа-хх!» — грохнуло так, что Волков невольно закрыл уши руками. Ветерок понес в сторону огромное облако белого дыма.

Ёган подошел к кирасе и крикнул:

— Нет дырок!

— Конечно, нет, — отозвался солдат, — дурень и близко не попал!

— Заряди-ка, я пальну, — велел недовольно Скарафаджо.

Рудермаер не поленился, прибежал, стал помогать заряжать мускетту, они снова шептались, а солдат только улыбался. Теперь стрелял Роха. Он целился долго и наконец приказал Пилески поднести фитиль:

— Запаливай!

«Ффссшш-па-хх!» На этот раз выстрел звучал по-другому, и Роха был заметно ближе к цели. Пуля вырвал маленький кусок земли вместе с травой в трех шагах точно перед кирасой.

— Сатана под руку толкнул, — зло буркнул Скарафаджо.

— Из арбалета я бы уже два раза попал, — заявил Волков язвительно.

— Ну так попади из этой чертовщины, — сказал Роха, протягивая ему мушкет.

Волков не взял и велел Виченцо Пилески:

— Ну, заряжай.

Снова прибежал Рудермаер, они кинулись вдвоем заряжать оружие.

— Сыпь больше, — говорил мастер аптекарю тихо, — оба раза не долетело.

— Разорвет, боюсь, — отвечал тот.

— Не разорвет, сыпь больше.

— Не сыпь больше, — остановил солдат, ему самому хотелось попробовать, — сыпь, как в прошлый раз. Я сам выстрелю.

Мастер и аптекарь посмотрели на него с удивлением и продолжили.

Теперь целился солдат, он учел расстояние, взял угол больше, чем Скарафаджо, все рассчитал, ну,