Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Зола с помойки, — пожал плечами тот.

— Зола, говоришь, — оскалился Роха и приказал Винченцо Пилески: — Давай!

Тот насыпал золу на край стола, поднес свечу и…

Порошок загорелся ярко, быстро и сильно, с шипением. Белый дым облаком взвился в потолок. Волков от неожиданности отпрянул. А огонь так же быстро погас. Все присутствующие в трактире обратили на них внимание, особенно пристально глядел на посетителей трактирщик.

— Ну, — улыбался Роха, — а теперь-то знаешь, что это?

Теперь Волков знал, что это. Этот запах он не перепутал бы ни с чем.

Это был порох, только тот порох, что солдат видел до этого, напоминал серый жеваный хлеб, а не черный порошок.

— Ну и что ты мне хотел показать из того, что я не видел? — спросил Волков у Скарафаджо. — Порох я последние девятнадцать лет нюхал.

— Это новый порох, понимаешь? — горячился Скарафаджо. — Такого ты еще не видел. Он выглядит по-другому, от него другой дым, заметил, сколько дыма?

— Новый порох, старый порох, суть одна — никакой порох никогда не будет стоить хорошего арбалета. Аркебузы годны только для выстрела в лицо, а пистоли — и вовсе безделица.

— Послушай меня, Фолькоф. Теперь все будет по-другому, верь мне, брат-солдат. Все будет по-другому, — Роха говорил со страстью, готовый драться за свою правоту.

— Брось, Скарафаджо, года три назад, у Энне, мы построились в баталию, и на нас налетели рейтары, пытались зайти с фланга, но мы успели перестроиться. Они наткнулись на фронт, я оказался с арбалетом в первом ряду, враги остановились шагах в десяти от нас, стреляли рядами, хорошо были выучены. Я видел, как крутились колесики у них на пистолях, как вылетали искры, они делали залп за залпом, пока все ряды не отстрелялись. Кое-кому из наших, из тех, у кого был слабый доспех, досталось. И мне досталось. Две пули были мои, одна в кирасу, одна в шлем, — солдат сделал паузу, — видишь, Скарафаджо, я сижу перед тобой. Рейтары не пробили ни кирасы, ни шлема, а одного из них я убил. Из арбалета, Скарафаджо, я влепил ему болт в кирасу, он вошел на два пальца. Когда товарищи, поддерживая, увозили этого рейтара, он болтался в седле из стороны в сторону.

— Это было раньше, раньше, брат-солдат, аркебузы — дрянь, пистоли — дрянь, старый порох тоже дрянь. Новый порох — это дело, новое оружие — это дело! — не сдавался Роха. — Мы покажем тебе новое оружие. Порох — это дело, Фолькоф, поверь мне, брат.

— Чушь, — возразил солдат, — что еще за оружие с порохом? Если ваше пороховое оружие тоньше ноги и пуля меньше сливы, то это безделица. Пушки — да, все остальное — баловство.

— Послушай, Фолькоф…

— Хватит, Роха, ешь спокойно, и вы ешьте, господа бродяги, я угощаю, — прервал его Волков.

Роха уткнулся в кружку с пивом, кажется, он сдался. И Винченцо Пилески был невесел, ел без аппетита, про запас, наверное. А вот молодой мастер не собирался сдаваться. Он не ел, смотрел на солдата и, чуть подумав, сказал:

— Из своего оружия с новым порохом я пробью вашу кирасу на пятидесяти шагах.

Все перестали есть, молчали, глядели на Волкова. Тот начинал злиться из-за ослиного упрямства этих людей.

— Из какого-такого своего оружия ты пробьешь мою кирасу? — четко выговаривал он слова с заметным раздражением.

— Он сделал мускетту, — пояснил Роха. — Когда я только записался в терцию, у нас начинали их делать, но их мало было. А сейчас стали появляться и здесь.

— Я изготовил мушкет, — заявил Яков Рудермаер, твердо глядя в глаза солдату. — И из него, с новым порохом, я пробью вашу кирасу на пятидесяти шагах.

— Ты ж не видел мою кирасу, — напомнил Волков.

— Пробью, какая бы ни была, — продолжал упрямствовать рыжий мастер.

— Готов побиться об заклад? — солдат нехорошо усмехнулся.

— Готов, — твердо говорил Яков Рудермаер.

— Ты ж нищий, что поставишь?

— Поставить мне нечего, — молодой мастер вздохнул.

Солдат поднес к его лицу кулак:

— Если пробьешь мою кирасу, будем разговаривать дальше, а не пробьешь…

Все поняли.

— Я согласен, — продолжал упорствовать Яков.

— Нет, нет, — заговорил Роха, обращаясь к солдату, — он шутит, шутит он, он не согласен. Он дурень и не знает тебя, Фолькоф.

— Я согласен, — снова повторил Яков Рудермаер.

— Дурья ты башка, у него кулак — что твой молоток, вдарит — покалечит.

— Пусть, — упрямствовал мастер.

— Я так не согласен, — покачал головой Роха, — ты, Фолькоф, мне мастера покалечишь. Нет, так дело не пойдет.

— Так, где проверять будем? — не слушая приятеля, спросил Волков у Якова.

— Завтра на рассвете у северных ворот встретимся, там, за стеной, много пустого места. Там проверим.

— На том и порешили, — подвел итог Волков, — а что вы не едите? Ешьте, ешьте, сейчас еще пива попрошу.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀

Глава 3

⠀⠀

— Блудная она, всем улыбается, всем отвечает. Нет, на простых и не смотрит, возницы да приказчики ей говорили, так она кривилась, а всем, кто в добром платье, улыбается. С одним таким и вовсе встала и говорила посреди улицы. Тот в добром платье был и при оружии, и цепь у него имелась. С ним вот и говорила. Меня гнала, чтоб я не слыхала, о чем. Но я слыхала. Уговаривались они нынче ночью свидеться. Тот, видно, богатый, портки у него так широки, что в них и двое влезут. И на лентах снизу подвязаны, и чулки у него белые, аж глаз ломит. И цепь серебра толстого. Сказал, что ночью, после захода придет. А сейчас она велела воду к нам в покои подать. Волосы моет и бесится, что рубахи свежей нету.

— А оружие у него какое? — спросил солдат. — Как у меня?

— Какое там, короткое, с локоть, а ручка в серебре, а у вас-то в золоте. Вам-то он не чета.

— Стар, молод?

— Молод, вам-то в сыны будет.

— Не спи, как она куда пойдет, за мной приходи.

— Так и сделаю.

Агнес поела и ушла в покои. Солдат даже усмехнулся про себя: «Бойкая шалава эта Брунхильда, хорошо, что взял с собой Агнес, она за подружкой присмотрит. В первый же день себе нашла забаву. Ну, а я гляну, что за господин этот в широких портках да при оружии».

Вскоре пришел Сыч. Жадно ел, рассказывал:

— Места в городе имеются, да