Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Пали, — скомандовал Волков.

Тот поднес фитиль.

«Ффсс-шш-ппаххх!»

К грохоту солдат был готов, а вот сильного удара в плечо не ожидал. Пока он отходил от боли да пока рассеивался дым, Ёган уже проорал радостно:

— Попали, господин!

— Пробил? — спросил Роха.

— Кажется, пробил, — негромко сказал Пилески.

А вот солдату не казалось, он и сам видел, что кираса пробита. Рудермаер вытряс из кирасы землю и камни и торжественно принес ее хозяину.

Роха отнял кирасу, поковырял пальцем дыру:

— Прямо на ребре пробило, я говорил тебе, Фолькоф, а ты не верил. Ну, кто оказался прав?

— Ты бы стрелять поучился лучше, — отвечал солдат чуть раздраженно.

Да, он был раздражен, а еще удивлен… и даже подавлен. Да, именно подавлен. Случилось что-то невообразимое, о чем он и думать не мог. Случилось то, что разрушило его мир. Мир крепких лат, сильных арбалетов, алебард и пик. Теперь все это перечеркивало какое-нибудь хлипкое ничтожество с мускеттой в руках. Да еще этот Роха тряс дырявой кирасой, вопрошая:

— Знаешь, что это? Знаешь?

— Моя кираса, — ответил Волков зло.

— Нет, это не твоя кираса.

— А что же это?

— Твоя серебряная посуда, дорогие кони и дом с холопами, — говорил Скарафаджо радостно.

— Да? — все еще раздражался солдат. — Прямо дом с холопами?

— Это само собой, но я сейчас о другом. Друг мой Фолькоф, я держу в руках смерть благородных. Им конец, больше они не смогут прятаться за своими дорогими доспехами. Понимаешь? Это их конец. И конец этой сволочи из Хайланда, что слезают со своих гор. Теперь вся эта горская сволочь уже не станет кичиться своими латами, которые стоят сорок коров. И имперские ландскнехты тоже спесь поубавят. Понимаешь?

Солдат прекрасно понимал это и от души хотел дать Рохе в морду.

— Ты же сам болтал, что ты идальго, — зло заметил Волков, — говорил, что у вас в терции каждый четвертый идальго.

— Все наши идальго, и я в том числе, идут в терцию как простолюдины, потому что на коня и доспехи денег нет. А теперь и здешние благородные будут не важнее, чем нищий идальго. Понимаешь, о чем я? Эта штука всех уравняет.

Он продолжал трясти кирасой. Солдат грубо вырвал ее из рук Скарафаджо и сунул Рудермаеру:

— Заделаешь дыру, и чтоб красиво было.

Тот молча кивнул, принимая доспех. А солдат вырвал из рук аптекаря кожаный мешочек с порохом, пошел, хромая, к коню.

Роха запрыгал на своей деревяшке за ним:

— Ну что? Давай решай, дело верное. Ты не прогадаешь. Мы эти мушкеты будем продавать сотнями.

Волков молчал, Ёган помог ему сесть на коня.

— Ну, что ты молчишь? — не отставал Скарафаджо, хватая солдата за стремя.

Волков нащупал в мешочке с порохом пулю, достал ее, она была из свинца и величиной с большую вишню. Он подбросил ее на руке и произнес:

— Приходите к обеду в трактир, я подумаю.

И поехал в город.

— Что он ответил? — спросил Пилески, подходя к Рохе.

— Сказал, чтобы пришли в трактир к обеду, — со вздохом отвечал тот.

— Думаешь, он возьмется?

— Молись, коли знаешь молитвы, чтобы взялся.

— Да мы уже, почитай, год молимся, — вздохнул подошедший Рудермаер. — Да только все смеялись над нами.

— Вот и еще помолись, — зло посоветовал Роха. — Он не смеялся. Он думал. Он всегда думал, чертов умник.

⠀⠀

Во дворец архиепископа ехать было рано, но Волков все равно поехал.

Оставил коня в конюшне, поднялся в залу приемов. Думал, дождется там назначенного времени, а там уже было много народа. И все важные господа. Не ленились, приходили рано, ждали. А вот ему ждать не пришлось. Монах у пюпитра сразу его заметил и побежал докладывать канцлеру.

Брат Родерик не поленился, вышел из-за стола навстречу солдату.

— Рад видеть вас, сын мой, — тихо заговорил он, улыбаясь, — и рад сообщить, что вопрос ваш решен положительно. Как только я рассказал Его Высокопреосвященству о ваших подвигах, он незамедлительно распорядился об акколаде.

— Об акколаде? — удивился солдат, он не знал, что это.

— Князья мирские посвящают в рыцари, пастыри Церкви совершают акколаду. Рыцари церкви принимают в объятия нового брата-рыцаря, — пояснил приор. — То есть служить вы станете не прихотям нобилей, а лишь во славу Господа и Матери Церкви нашей. А все остальное будет, как и у мирских рыцарей. И герб, и почитание. Ну так что, примешь ли ты акколаду?

Руки Волкова вспотели, он хотел сказать, что примет, да не мог. Сопел только.

А приор удивлялся. Не ожидал он, что этот простолюдин еще и раздумывать станет. Наконец солдат выдохнул:

— Да, приму, конечно…

— Что ж, раз так, то прими омовение сегодня. Ночь проведи в молитве, а утром будь у кафедрала нашего, на утреннюю мессу. После нее господин наш снизойдет к тебе благодатью и примет тебя в объятия свои.

— Я обязательно буду. — Солдат поклонился низко.

А приор сунул ему руку для поцелуя и произнес:

— Ступай, добрый человек, молись и очищайся.

⠀⠀

Волков шел по залу, где было достаточно важных людей, которые с интересом рассматривали его, а он их даже не замечал. Он шел, глядя в пол, сжимая и разжимая кулаки. Волнение поедало его, опять, в который уже раз. Он понимал это и повторял себе снова и снова: «Угомонись, дурень, не мечтай, уже дважды такое было, и дважды тебе отказывали. Пока в разрядную книгу не впишут твое имя — все пустое». Но куда там. Он не мог остановиться. Как в тумане забрался на коня, как в тумане ехал по городу, чудом ехал правильно. А когда отдышался и волнение поутихло, так стал смотреть вывески: искал художника, искал портного. Думал, как будет выглядеть на щите герб, как пошить ливреи в его цветах из хорошего сукна, но чтоб не дорого. Думал, дать ли такую одежу Сычу. Думал, думал, думал. Так за думками доехал до трактира. Тут его волнение окончательно поутихло, и Волков решил ничего своим пока не говорить. Пусть завтра все окажется для них сюрпризом.

А в трактире его уже ждали. Первая пришла говорить Агнес.

— Серчает она на вас, лает вас дураком и вонючим хряком, и другим подлым словом, я такое повторять не буду, — шептала девочка. — И послала меня просить у вас денег семнадцать крейцеров.

— Зачем это ей столько денег? — удивлялся солдат. — И с чего это я вонючий хряк, я из ее знакомцев так самый не вонючий. Я моюсь, почитай, каждый день и в купели