Граф Монте-Веро - Георг Фюльборн Борн

Если его узнают, то вернут в камеру, и утром он взойдет на эшафот. Если же удастся бежать, то ему открыты все дороги.

Но пора, однако!

Через отверстие в двери он следил за коридором, чтобы улучить минуту, когда там никого не будет, и выйти из камеры.

– Чертовы негодяи, шатаются взад-вперед, – пробормотал он сквозь зубы.

По коридору шли два тюремщика, Гирля среди них не было… Уже одиннадцатый час, нельзя терять времени. Незаметно дверь не открыть.

Он громко постучал и воскликнул, изменив голос:

– Эй, отоприте!

Тюремщики даже не взглянули в его сторону.

– Оглохли вы, что ли? – крикнул он громче. – Отоприте дверь!

Если в эту минуту явится настоящий помощник палача, он пропал!

Один из тюремщиков подошел.

– Кто там кричит? – грубо спросил он.

– Отоприте! Гирль впустил меня к приговоренному и снова запер дверь; я хочу выйти.

– Кто вы такой? – спросил надзиратель и заглянул в отверстие. – А, это вы, – сказал он, увидев помощника палача. – Сейчас я вам открою. Гирль не имеет права оставлять дверь незапертой. Он уже сменился и, видать, забыл предупредить меня о вашем приходе.

Звякая ключами, надзиратель отворил дверь.

– Проклятый хитрец! – пробормотал Фукс, выйдя в коридор и указывая на свой каземат.

– Вы скоро положите конец его хитростям, – осклабился надзиратель.

Фукс кивнул на прощание и, пройдя мимо второго тюремщика, спустился по лестнице. Сердце его учащенно билось.

Внезапно раздался сильный стук. Кто-то колотил во входную дверь.

Вдруг это настоящий помощник палача?!

Фукс остановился и сделал вид, что отряхивает панталоны. Привратник вышел из своего помещения и отворил дверь, ведущую во двор. Фукс из-под руки взглянул на вошедших и облегченно выпрямился – это были судья и священник.

– Черт возьми, – пробормотал он, – надо торопиться!

Твердыми шагами прошел он мимо черных фигур судьи и священника, пожелав им доброго вечера, и крикнул привратнику:

– Отворите!

Тот с удивлением оглядел человека в красной рубахе.

– Не иначе, вы пролезли через замочную скважину, а? – заметил он, смеясь. – Я вас не впускал.

– Меня впустил мой старый друг, – отвечал Фукс грубым голосом, в то время как священник и судья поднимались по лестнице.

– Я и говорю, что вы связаны с чертом! – продолжал шутить привратник.

– Не спорю, – отвечал Фукс, – но в данном случае все очень просто: меня впустил господин д'Эпервье через ворота, выходящие на улицу. Он вышел, а я вошел.

– Это другое дело, – сказал привратник. – Господин обер-инспектор может позволить себе подобные исключения.

И привратник спокойно отворил перед Фуксом тяжелую дверь, зная, что господин д'Эпервье действительно уехал в десять часов.

Фукс оказался во дворе. Оставалось преодолеть последнее препятствие.

Мерными шагами он пересек двор. Привратник отворил ему большие ворота, выходящие на площадь.

– Благодарю! – воскликнул Фукс. Он был на свободе.

Ничего не подозревающий привратник запер ворота.

Фукс радостно засмеялся, стоя на площади Ла-Рокет возле почти готового для него эшафота.

Шел дождь со снегом, и на расстоянии десяти шагов ничего нельзя было различить.

Вздохнув полной грудью, Фукс подошел к эшафоту. Подмостки для гильотины были уже построены, черное сукно, покрывающее эшафот, к утру должно было совсем промокнуть.

Палач, четверо его помощников и кучер в этот момент как раз переставляли с воза на помост тяжелую деревянную раму гильотины.

Фукс стоял в стороне и посмеивался, глядя на этот инструмент, вовсе не располагающий к смеху. Вдруг он увидел на ступеньках эшафота большой кусок мела, принесенный, вероятно, кем-нибудь из работников для разметки досок.

В голову Фукса пришла новая мысль; он взял мел и, выждав, когда наверху занялись укреплением гильотины, подошел к ступеням и сделал на черном сукне какую-то надпись большими буквами в том месте, где дождь не мог смыть ее.

Заканчивая писать, он услышал громкие крики, донесшиеся со стороны тюрьмы.

Шло к полуночи.

Шум на тюремном дворе усилился, зазвучал сигнал тревоги.

«Глупцы, – подумал Фукс, – они ищут меня в стенах тюрьмы, а я уже на свободе!»

В надежде, что беглеца схватят, эшафот не снимали до самого утра. А когда рассвело, толпы парижан смогли прочесть на черном сукне насмешливые, немного уже стертые слова:

«На этот раз вам нечего было смотреть. Прощайте, парижане! Фукс, заключенный в Ла-Рокет».

Можно представить себе, какую огласку получил этот дерзкий побег. Известие о нем дошло даже до императора. Лучшие сыщики Франции были подняты на ноги, но старания их ни к чему не привели. Фукс и его товарищ Рыжий Эде как сквозь землю провалились.

XIX. Завещание старой Урсулы

В особняке на улице Риволи царило счастье, которое можно было сравнить с весенней лунной ночью.

Счастье это не согревало и не оживляло, как яркий солнечный луч, но оно было как бы первым лучом надежды, пробившимся сквозь долгую ночь.

И могло ли быть иначе?

Маргарита нашла своего отца и, как страждущая Магдалина, прильнула к его руке; он бережно вел ее по пути покорности и самоотвержения. Сердцем, исполненным любви, привлек он ее к себе, с отцовской заботливостью обратив ее сердце к Богу, и сам, полный надежды, старался и ее ободрить.

Часто, когда погода была хорошая, они вместе гуляли по аллеям парка, тогда как Иоганн и Жозефина были заняты своими детскими играми.

Эбергард ненавязчиво старался внушить своей дочери возвышенные мысли, а однажды подарил ей ладанку с тремя эмблемами: солнцем, крестом и черепом, чтобы в тихие ночные часы она, подобно ему самому, думала об их значении и в толковании этих символов черпала новые душевные силы.

Маргарита усматривала в благословении отца прощение от Бога.

Не думая о том, что она как дочь князя могла бы иметь другое прошлое, радостное детство и прекрасную молодость, не обвиняя того, кто причинил ей тяжелое горе, она крепла духовно и телесно среди мирной благодатной обстановки и благодаря неясным заботам, которыми окружил ее горячо любящий отец.

Маргарита благодарила Матерь Божию за милость, даровавшую ей и ее ребенку доброго, всепрощающего князя, ни единым взглядом или словом не упрекнувшего ее, дружески протянувшего ей руку помощи и окружившего вниманием и чуткостью.

Милость эта так трогала ее, что она думала о ней не иначе, как со слезами умиления.

Иногда, просыпаясь среди ночи, она подходила к высокому окну особняка, глядела на деревья в парке и вспоминала ту роковую ночь, когда она, беспомощная, бродила одна среди холода и вьюги.

Тихой молитвой поминала она покойного Вальтера, пожертвовавшего для нее всем, решительно всем, даже жизнью; не