Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Так это вы убили чумного доктора? — Глаза Брюнхвальда еще больше округлились.

— Пришлось, он и его пара болванов на меня напали. Когда я был один.

— Да вы прямо рыцарь из баллад! — произнес Брюнхвальд безо всякой иронии. — Даже самые смелые из моих солдат бегали в нужник, когда этот визгливый выродок прыгал по крышам рядом с цитаделью.

— Любой бы стал рыцарем из баллады, если бы какая-нибудь вшивая нечисть зарезала под ним коня за сто талеров.

— За сто талеров!? — ужаснулся ротмистр.

— Да, конь был славный, — вспомнил Роха. — Редкой красоты.

— Я взял его после дуэли у одного из рыцарей курфюрста Ребенрее, — вздохнул Волков.

— Да зачем же вы ездили на таком коне и тем более поехали на нем сюда?

Кавалер не ответил, а что он мог сказать, разве только то, что любил покрасоваться. И считал, что раз он теперь рыцарь, то и конь у него должен быть подобающий.

Они как раз подъехали к воротам винного двора, Брюнхвальд поднял руку и звонко крикнул:

— Колонна, стой на дороге! Отдыхать, оружие не складывать. Лошадей не распрягать.

И добавил, поворачивая в ворота:

— Хочу взглянуть, как будет коптить ваш колдун.

⠀⠀

Все было готово, Сыч руководил делом, и костер вышел такой, какой и нужно. Волков слез с коня, кинул поводья Ёгану. Брюнхвальд тоже спешился. Прошелся, разминая ноги, остановился у скулящего и кутающегося в дерюгу колдуна Зеппельта. Встал рядом, помахивал стеком, разглядывал приговоренного и сказал:

— Да, фон Пиллен такого не выпустит. А ну, говори, мерзавец, ты чуму сеял по городу? А? Это ты был визгливым доктором?

— У-у-у-у, — завыл Ханс-Йоахим Зеппельт, — я не приму причастия, я не раскаюсь.

— Он даже не раскаивается! Какой упорный! — почти восхитился Брюнхвальд. — А по голосу я его узнал, да, такой же был мерзкий голосок у доктора.

— Дайте мне епитимью, — ныл колдун, — без епитимьи не приму причастия.

— Чего он хочет? — спросил ротмистр.

— Хочет, чтобы я наложил на него епитимью, а он будет молиться и каяться, — пояснил отец Семион, подходя и протягивая кавалеру бумагу. — Тянет время.

Волков взял бумагу, прочитал ее и приказал:

— Перо мне.

Когда брат Ипполит подал перо и чернила, он подписал бумагу и громко, так, чтобы слышали все, объявил:

— Более черной души, чем ты, я не видал, трибунал святой инквизиции признает тебя виновным. Ты чернокнижник и колдун, ты осквернял мертвых, ты попирал законы Церкви и законы человеческие. Я, Иероним Фолькоф, рыцарь Божий, беру на себя суд, потому как тут нет других судей, и приговариваю тебя к сожжению. Раскайся в прегрешениях своих и прими причастие.

— Нет-нет, я не приму причастия, положите на меня тяжкую епитимью, — захныкал колдун. — Мне надо помолиться.

— К дьяволу, ты свои грехи и за три жизни не замолишь, — сказал Волков. — Капитан Пруфф, велите своим людям тащить его на костер.

— Да, господин кавалер.

Тут же пара солдат подхватила колдуна под локти, стали ставить его на ноги, но тот не вставал, только завывал протяжно. Тогда к ним на помощь пришли еще два солдата, они потащили толстяка к костру, при этом с колдуна дерюга сползла, обнажая белое, уродливое, в страшных красных волдырях тело, его тянули по камням, а он еще и обгадился от ужаса перед предстоящим. Жирное рыло заливали слезы, глаза были выпучены. И орал при этом, визжал так, что слышно было на милю вокруг:

— Дайте мне помолиться, дайте епитимью, не приму причастия, не приму, то грех вам! Грех ва-а-а-ам!

Солдаты остановились было, оглядывались на кавалера, ждали, что он скажет, а тот молча глядел на колдуна, и они снова тащили его, морщились и тащили. Поднимали, ставили на костер, боясь перемазаться в его крови, гное и фекалиях, которые продолжали литься из колдуна. Люди Пруффа кривились, привязывая его к столбу, а Ханс-Йоахим Зеппельт, еще недавно бывший владыкой мертвого города, визжал не преставая:

— Не приму причастия без епитимьи и покаяния, то гре-е-е-ех вам, грех вам всем, все прокляты будете за то, что душу мою погубили!

— Да нет у тебя никакой души, сжег ты ее давно, отдал дьяволу! — заорал Волков, который уже не мог выносить этот визг. — Говори, примешь причастие, раскаиваешься?

— Нет! Нет! Не приму, будь ты проклят, будь ты проклят! — визжал колдун. — Будьте вы все прокляты!

— Ты никого не можешь проклясть, проклятые проклинать не могут! — в ответ ему крикнул кавалер и двинулся к костру. — Сыч, огня мне.

— Господин, — семенил рядом с ним отец Семион, — а колдун-то прав, — говорил он негромко, — нельзя без причастия, то грех.

— За свою жизнь, — начал Волков, беря у Сыча факел, — я убил не одного человека, кто-то умирал сразу, без причастия, молитв и раскаяния. Кто-то стонал от боли и тоже умирал без причастия, а кто-то ругался перед смертью, последними словами меня материл вместо молитвы, и я не помню ни одного, кто бы успел причаститься. И среди них были достойные люди, а уж этого, — он подошел к костру, — я отправлю в ад, где ему и место. И будь что будет.

Он остановился и снова крикнул:

— Эй ты, гнилая душа, вот тут наш поп волнуется за тебя, ты будешь причащаться?

— Нет! — заорал колдун. — Нет! И то грех вам будет.

— Так катись к своему хозяину! — кавалер поднес факел к мелким щепам.

— А-а-а-а-а! — снова заорал Зеппельт. — Буду, буду причащаться, раскаяться хочу! Дозвольте раскаяться.

— Да поздно уже. — Волков не отнимал факела, желая покончить побыстрее с этим делом и убираться из города.

— Не поздно, — вдруг произнес отец Семион и осмелился отвести огонь от костра.

Волков не ожидал такой наглости и только уставился на попа.

— Умом тронулся, обнаглел? — только и смог проговорить кавалер.

— Господин, мы тут уже многие законы нарушили, — тихо заговорил монах, — а теперь вы пытаетесь совершить и грех, да еще и на глазах многих, кои могут и показания против вас дать, случись разбирательство.

— Какое еще разбирательство? — удивился Волков.

— Не извольте сомневаться, разбирательство будет обязательно, с нас с вами еще за все это спросят, — продолжал отец Семион. — Мы взяли на себя смелость судить от лица инквизиции, права такого не имея, а зная, сколь могущественны ваши враги, глупо было бы думать, что они упустят шанс осудить вас, так давайте не дадим им лишнего повода, я причащу его, то времени много не займет.

Поп был прав, Волков опустил факел. А поп тем временем вооружился Святой Книгой и Символом веры, достал склянку с вином и хлеб для причастия. Подошел