Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

против вдовы Гертруды Вайс, что держит сыроварню здесь же в городе Альке. Инквизиция установила, что зачинщицей являлась Магда Липке, сама она была на следствии зла, запиралась, говорить не хотела и не каялась. На вдову Вайс она клеветала, так как сын ее ко вдове ходил за мужским. И та его привечала. Петра Раубе и Марта Крайсбахер тоже на вдову были злы и клеветали, так как мужья их ходили к вдове за мужским и та их привечала. Обе жены сии говорили неохотно, только после покаялись. Писарь Вольфганг Веберкляйн не запирался, говорил охотно и каялся, зла на вдову не имел, бумагу стал писать за мзду в два талера, что сулили ему жены, что зло затеяли.

Отец Иона вздохнул, еще раз обвел глазами собравшихся. Все, и женщины, и мужчины, и солдаты, и даже кавалер с ротмистром, внимательно слушали, ждали, когда монах продолжит, и тот огласил приговор:

— Святой трибунал постановил: Магду Липке бить кнутом у столба пятнадцать раз.

Женщина смотрела на него яростно, а по залу прокатился ропот удивления.

— С мужа Магды Липке взять пятнадцать талеров земли Ребенрее или четырнадцать талеров славного города Ланна. А язык ей усечь, как положено за клевету и наговор.

— Да как же так, это что, праведный суд? — заорал кто-то. Люди заволновались, а кавалер выглядел орущего и указал на него ротмистру пальцем. — Какая ж в нем праведность. Невинных судят!

Солдаты тут же схватили человека, а он надумал сопротивляться, так на нем платье дорогое тут же порвали и били его в кровь, а он орал:

— Неправедный суд, неправедный!

Его поволокли по полу и выгнали из зала.

— Подлость! — заорала Магда Липке, вскакивая с лавки и придерживая разодранное в лохмотья платье, — подлость, а не суд.

— Будешь трибунал облаивать, так мы тебе еще и клеймо присудим, — тоже встал со своего места отец Николас и указал перстом на злую бабу. — На лоб! Угомонись, жена, Богом тебя прошу.

Женщина села, но успокоиться не могла. А отец Иона оглядел всех и продолжил негромко:

— Петра Раубе, тебя трибунал приговаривает бить кнутом у столба десять раз, пусть муж твой заплатит пять талеров земли Ребенрее трибуналу, также мы приговариваем тебя к усечению языка за навет и клевету.

— А-а-а, — заорала женщина, потом зарыдала.

А отец Иона говорил дальше:

— Марта Крайсбахер, приговариваем тебя бить кнутом у столба десять раз, пусть муж твой заплатит за тебя пять талеров, приговариваем тебя также к усечению языка.

— О Господи, да за что же, — завыла толстуха, — это они меня подбили на клевету.

— За навет и клевету, — закончил отец Иона.

— Я не виновата, Господи, ну вы хотя бы денег у мужа не берите. Он убьет меня.

— Не убьет, — заверил толстуху отец Николас, — то грех, а вот поучить тебя пускай поучит, чтобы урок был.

— Да и так уже будет, — рыдала женщина. — Не берите денег с него.

— Ему и самому урок будет, как в блуд ходить, — добавил отец Иоганн.

Бабы рыдали, их пришлось затыкать, чтобы не мешали отцу Ионе читать приговор. Только злобная Магда Липке молчала, таращилась на судей да горела внутри огнем злобы.

— Трибунал приговаривает, — продолжал толстый прелат-комиссар тихим голосом, — Вольфганга Веберкляйна, писаря городского магистрата, к десяти талерам земли Ребенрее штрафа в пользу Святого трибунала инквизиции. За корысть. И пусть два талера, что взял за подлое дело, тоже принесет.

Юноша встал и низко кланялся несколько раз судьям.

Волков думал, что уже закончили, но, к его удивлению, отец Иона продолжил чтение приговора:

— Святая инквизиция также постановила Гертруду Вайс, вдову… Ее что-то нету здесь, — удивлялся монах, — ну да ладно, бить ее у столба кнутом пять раз и взять с нее два талера земли Ребенрее штрафа в пользу трибунала. А также пусть она день стоит у столба, чтобы все видели ее.

Брюнхвальд озадаченно уставился на Волкова, но тот сам об этом слышал впервые и тоже был удивлен.

— Деньги все пусть выплатит городской магистрат из казны, а город потом все деньги взыщет с виновных.

Люди из магистрата и сам бургомистр рады такому раскладу не были, стояли с кислыми лицами. Да разве тут поспоришь?

— Святым отцам города Алька ночью быть при осужденных, исповедовать их и дать им причастие. На том все. Трибунал свою работу закончил. Кавалер, добрый человек, проследите, чтобы приговор зачитали на рыночной площади и у главной кирхи города. Да простит нас Господь.

Люди стали расходиться, завывших с новой силой женщин потащили в тюрьму. Приговор Волков забрал у писаря и передал Брюнхвальду, а сам поспешил поймать Гюнтерига:

— Господин бургомистр, деньги мне принесите сегодня, мне нужно будет с трактирщиком рассчитаться.

Господин Гюнтериг кивнул невесело.

— И те десять монет, что обещали мне за содействие вашему писарю. Не забудьте.

Бургомистр опять кивнул.

— И не забудьте, что к рассвету эшафот на площади должен быть готов. И чтобы лавки для святых отцов имелись.

На этот раз Гюнтериг даже не кивнул, только смотрел на Волкова, поджав губы.

— И не смотрите на меня так, вон на баб своих так смотрите, — злился кавалер, — если бы не они, мы бы тут не оказались.

Господин бургомистр и на этот раз промолчал.

⠀⠀

Он еще не доехал до постоялого двора, как его догнал Брюнхвальд и заговорил сразу:

— Отчего попы вдову решили наказать?

Волков глянул на него удивленно, но ничего не ответил.

— А вы знали, что вдову пороть собираются? — продолжал ротмистр — видно, этот вопрос не давал ему покоя.

— Нет, с чего мне знать, я ж не выношу приговоров.

— За что бабу бить будут, непонятно.

— Все понятно, за блуд.

Волкову было понятно, а вот Брюнхвальду нет, он не соглашался.

— Так, не замужем она.

— Карл, я не буду спорить, мне все равно.

Они въехали во двор трактира, но, видимо, ротмистр не считал разговор законченным:

— Кнутом бить будут, да еще два талера возьмут.

— Ничего, не обеднеет, сыр всегда людям требуется.

— И еще у столба стоять весь день, на позоре.

— Карл, что вы хотите? — Волков слез с коня.

— Может, попросить попов, чтобы изменили приговор? — предложил Брюнхвальд.

— Вы в своем уме? — Волков стал пристально его разглядывать. — Изменить приговор? Да Максимилиан его уже на рынке прочел, теперь у церкви читает, и с чего бы попам менять приговор? А-а, старый вы дурень, Брюнхвальд, — догадался кавалер, — вам что, приглянулась вдова?

— При чем здесь это, — бурчал ротмистр, — приговор несправедливый.

— А по мне, так справедливый.

— Пять ударов кнутом по женской коже? Справедливо?

— Скажем Сычу, чтобы