Парижский след - Иван Иванович Любенко

— Да только не всем он писан. Отец Захара ещё в свою помещичью бытность довёл крестьян села Приютного до восстания. А потом, после его подавления, лично сёк провинившихся. Три человека экзекуций не выдержали и скончались. Думаете, ему что-нибудь за это было? Губернатор, несмотря на жалобы крепостных, и ухом не повёл. А после февральского манифеста 1861 года он деревеньку продал и в Ставрополь перебрался. Теперь вот этот палач — губернский предводитель дворянства. Голубая кровь!.. Но я искренне заявляю, что к убийству подлеца Миловидова никакого отношения не имею.

— Да что ты? А ты, случаем, не анархист? Дома ничего запрещённого не держишь? Надеюсь, хватило ума избавиться от разного рода бунтарских книжек и прокламаций? А то ведь сегодня обыск у тебя намечается. А там, не дай бог, ещё и нечаевщиной[8] запахнет, а? Ежели жандармский ротмистр в дело вмешается, то дело по убийству Захара Миловидова примет совсем иной оборот, и вряд ли присяжные тебя пожалеют… Что молчишь? Я смотрю, ручонки-то затряслись. Стало быть, прокламации отыщутся, да? Ты покури — полегчает… Только я для спокойствия сначала оковы на твои запястья наброшу. А то вдруг в окно сиганёшь, а? Кто знает, что у тебя на уме? Парень-то ты молодой, прыткий.

— Фантазийная у вас элоквенция.

— Что-что?

— Мастак вы фантазировать… Один незнакомец остановил меня на улице и спросил, не хочу ли я заработать три рубля всего лишь за то, чтобы передать конверт Захару Миловидову. Я согласился. Деньги взял, а потом испугался. Мало ли что там может быть написано? Я вскрыл конверт, а в нём на французском языке записка. Худо-бедно я в тексте разобрался и понял, что здесь дела сердечные и страшного ничего нет. Только смутила меня одна вещь: записка подписана некой Натальей, а посылает её бородатый бугай лет сорока. Дабы не навлечь на себя беду, отстегнул мальчишке полтинник, сказал, в какую калитку надобно постучать и кому передать послание. Мне пришлось купить новый конверт и вложить в него записку. Так что никого я не убивал.

— А с чего это незнакомец обратился именно к тебе? Но дело даже не в этом. Ты, дружок, на чём отставному поручику посланьице нацарапал? А? Думаешь, я совсем бестолковый?

Полицейский взял со стола несколько листков и, сунув их под нос молодому человеку, сказал:

— Видишь, вот она, бумага-то бланочная. Это не веленевая и даже не мелованная. Чернила по ней растекаются сильнее. Вот я и догадался, откуда ты полоску отрезал. Только надо было ещё и укоротить её, а ты не догадался. Умишка не хватило. И потому записка твоя — ровно в длину казённого бланка. А таковых в этом ведомстве полно. Так что пошли. Папироска-то у тебя совсем потухла. Пора, брат, пора. Каторга ждёт.

Глава 2

Запах карболки и лип

25 июня 1894 года[9], Париж

Июньскую жару на улицах французской столицы, казалось, можно было потрогать — она висела между карнизами и бельём, дрожала над булыжниками, пресыщенная пылью и запахом липового цвета. На рю дю Фобур Сен-Дени, где стоял четырёхэтажный корпус больницы Мюнисипаль де Санте, въехала больничная карета.

Дверцы распахнулись. Санитары вытащили из кареты носилки. Мужчина лет сорока прижимал руку к груди. На сером одеяле темнело кровавое пятно. Сухие губы едва заметно дрожали. Он морщился от боли, пока его несли по коридору, пахнущему карболовой кислотой и йодоформом.

— Осторожно. В перевязочную, — распорядился Поль Реми — высокий доктор с аккуратными усами.

Клотильда уже приготовила в перевязочной таз с водой и полотенце. Стройная и красивая сестра милосердия двигалась без суеты, а в её умных глазах читалась готовность поступиться собственным счастьем ради спасения страждущих. Впрочем, именно в этом самопожертвовании её счастье и заключалось. Тонкие пальцы с одинаковой уверенностью умели держать иглу и руку умирающего.

— Имя? — коротко спросил Реми, наклоняясь к раненому.

— Франсуа… — шёпотом выдохнул тот. — Франсуа… Дюбуа.

— Возраст сорок… сорок пять, — пробормотал медик, уже разрезая ножницами запылённый сюртук. — Сестра Клотильда, спирт. Снимаем рубаху. Стетоскоп.

Врач коснулся краем ладони лба мужчины — тот пылал жаром. Между третьим и четвёртым рёбрами, ближе к левой подмышечной линии, зиял кровавый прокол. Бедняга хрипел. На губах выступала пена.

— Сестра, — тихо сказал врач, — сосущая рана груди. Есть риск гемоторакса и раннего заражения плевры. Давящая повязка. Карбол, три процента. Подготовьте перевязочный материал и йодоформ. Будем дренировать, если потребуется.

— Да, доктор. — Клотильда уже прижимала чистую марлю к ране. — Пульс нитевидный. Дыхание поверхностное.

— Ещё, — Реми указал на стеклянную бутылку, — подогрейте. И позовите сестру Бланш: пусть принесёт стерильные инструменты. — Он наклонился к уху пациента. — Месье Дюбуа, вы меня слышите?

Губы раненого шевельнулись, и пальцы судорожно зацепились за край одеяла, но он кивнул.

— Слышит, — откликнулась Клотильда. — Пульс слабеет…

— Вижу. Держите повязку. — Врач поднял голову. — Если начнётся кровохарканье — сразу ко мне. Я буду у телефона.

— Сообщите в полицию? — тихо спросила она.

— Да. Пусть знают. Это не дуэль на набережной. И запишите: «Франсуа Дюбуа, сорока — сорока пяти лет. Привезён больничной каретой. Осмотр: проникающая рана грудной клетки слева, межрёберная. Пульс слабый, дыхание поверхностное. Риск инфицирования высокий».

— Как часто менять марлю?

— Каждые десять минут или по насыщению. И дайте ему немного воды — смочите губы, не больше.

— Доктор, вы думаете… — Она подняла глаза. — Он выдержит ночь?

Реми помолчал, а затем развёл руками:

— Мы сделаем всё. Но с такими ранениями обычно живут семь-восемь дней. Плевра заражается, развивается эмпиема. К третьим-четвёртым суткам лихорадка и интоксикация нарастают. Часто — сепсис, дыхательная недостаточность. Поэтому важны чистота и покой. А ваша бдительность — это половина лечения.

— Я не буду сменяться, останусь у него на ночь.

— Вы очень добросердечны.

Реми стянул тонкие каучуковые перчатки, швырнул их в таз с мыльной водой и направился к телефонному аппарату, висевшему на стене.

Врач покрутил рукоять аппарата и приложил к уху трубку.

— Соедините меня с префектурой полиции… Префектура?.. Дайте пост десятого округа. Доктор Поль Реми, больница Мюнисипаль де Санте на рю дю Фобур Сен-Дени. Срочно.

В трубке потрескивало, как в камине. Сначала послышалось «Алло», затем другой голос — чуть усталый, с сухой командной ноткой выговорил:

— Дежурный бригадир[10] Мирлес. Слушаю вас, доктор.

— Бригадир, к нам поступил пациент с проникающим ранением в грудную клетку. Мужчина, назвался Франсуа Дюбуа, лет сорока двух. Привезён только что каретой.

— Откуда его забрали? На какой улице? — справился полицейский. —