Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— А как же вы прознали, что они из приюта?

— На всех платья, чепцы, передники одинаковые, думаю, оттуда они, но вы можете сами решить, их телегу я сюда пригнал.

Волков встал. Ветчина, яичница с луком, пиво, как бы есть ни хотелось, — все может подождать, коли необходимо. Барон, приступая к еде, еще раз глянул на Волкова и опять подумал: «Нет, этот точно не отступит».

⠀⠀

Они с Брюнхвальдом вышли на двор. Там, на телеге, сидели бабы из приюта. Сидели тихо-тихо, не рыдали, косились изредка на разбитое лицо Рябой Рутт, которая была недалеко от них, и на страшных солдат. А как увидели Волкова, так слезли, приседали низко, склоняли голову и так и замерли.

— Куда ехали, — спросил он, разглядывая их, — кто велел?

— Никуда, добрый господин, — заговорила немолодая баба, — думали монастырь какой сыскать, туда и податься.

— Карл, вы стояли на северной дороге? — Волков обернулся к Брюнхвальду.

— Именно, — кивал тот.

— Значит, ехали вы на север, к еретикам, и там собирались вы монастырь искать?

— Да, добрый господин, — ни секунды не сомневаясь, говорила баба. Еще и башкой кивала.

Волкова аж перекосило от наглости такой, схватил он ее под чепцом за ухо и зло выговаривал:

— Что врешь-то, дура? Еретики все монастыри давно пограбили, монахов в реки кидали и вешали по сотне за раз, а монашек сначала брали, а потом тоже по деревьям развешивали голыми, дюжинами. Смотреть на то страшно было. Какой же монастырь ты на севере искала, а?

— Так не ведали мы, куда нам ехать, вот туда и поехали, — ничуть не смутилась баба.

— Кто дозволил вам ехать, кто разрешил брать телегу? — не отставал Волков и ухо ее не выпускал.

— А никто. Матушка Кримхильда одна осталась, что она бормочет, мы не различаем, а благочестивая Анхен и Ульрика исчезли. Нет их нигде. Вот мы и решили ехать.

— Нету Анхен? — удивился Волков, выпуская ухо бабы.

— Нету, нету, и Ульрики нету, — заговорили все бабы разом. — Уехали, большой воз забрали и ночью уехали.

— Карл, — заговорил Волков быстро, — всех баб к коменданту, поставьте при них двух ваших верных солдат, но чтоб не дурни были. А мне вы и еще шесть человек понадобитесь сейчас же.

— Едем в приют?

— Немедленно.

— А я думал позавтракать, — философски заметил Брюнхвальд.

— И я думал, — сказал Волков. — Максимилиан, коня. Сыч, Ёган, вы тоже со мной. Монах пусть будет в покоях.

Сыч, как всегда, был хитер. Едва привратник отворил им дверь, так он его наземь валил, коленом в грудь мужику уперся и давай его душить помаленьку:

— Говори где. И врать не смей — убью!

— Чего где? — сипел Михель Кнофф, тараща глаза перепуганно.

— Врать, говорю, не смей, — Фриц Ламме достал свой мерзкий нож и острие к скуле под глаз мужика подвел, придавил, — на лоскуты кожу порежу.

— В подвале, — сипит привратник.

— Всё в подвале? — спрашивает Сыч, ножа не убирая.

— Нет, не всё, золото они ночью вывезли.

— Кто и куда? — не отпускает привратника Сыч.

— Благочестивая Анхен и Ульрика собрались ночью, золото забрали и уехали, а куда — мне не сказали.

— Ладно, — немного подобрел Сыч, поднял с земли мужика, — пойдем-ка, покажешь, что осталось. И не думай бежать или хитрить, на кол посажу.

Все уже слезли с коней, стояли рядом, смотрели на все это действо и восхищались Сычом, Брюнхвальд даже головой восторженно мотнул. Пошли внутрь большого дома. Как ни хотелось ротмистру спуститься в подвал, но Волков послал его с людьми собирать всех баб, свести их в большую столовую и там держать под присмотром. Бабы, конечно, начали дружно выть и все спрашивали, куда их ведут, брать ли им вещи и можно ли хлеба с собой. Солдаты и сами не знали, сгоняли их куда велено. Пока Сыч и привратник искали свечи и лампы, кавалер пошел с Ёганом, Максимилианом и двумя солдатами в покои к благочестивой Кримхильде.

Старуху все бросили. Видно, как уехала Анхен, так и весь порядок в приюте рухнул. Та, о ком еще вчера говорили с придыханием, сейчас валялась на полу рядом с кроватью, чепец закрывал лицо, а рубаха ее была мокра.

Она не спала, тяжело дышала и смотрела на пришедших мужчин с ненавистью. Лицо ее страшное лицо кавалер узнал сразу, это она являлась к нему ночью. Волков склонился к ней:

— Я же говорил тебе, что приду за тобой. Говорил?

Старуха захрипела. Кавалер засмеялся и приказал:

— На перину ее положите и несите в столовую ко всем.

Старуху приволокли к рыдающим от страха бабам, бросили ее на стол. Тут пришел солдат и сообщил:

— Ваш человек уже в подвале, свечей и ламп у него в достатке, вас зовет.

Лестница в десять ступеней, низкий потолок, горы тряпья, а в середине Михель Кнофф и Фриц Ламме с лампами.

— Ну, — говорил кавалер, спускаясь вниз, — что тут?

— Кажется, экселенц, вы будете довольны.

Волков подошел и понял, что имел в виду Сыч. Перед ним стоял огромный кованый сундук.

— А ключи?

— Ключи были у благочестивой, — отвечал привратник. — Завсегда при ней.

— Такой сундук не сломать, — сказал Сыч, — нужно наверх тащить.

У сундука четыре ручки; четверо самых крепких солдат взялись за них и едва оторвали сундук от пола. Пришлось тащить волоком, а тряпье мешало. Необходимо было расчистить путь до лестницы, разбросать по сторонам эти кучи. Волков заметил, как один из солдат нашел вещь, которая ему, видно, приглянулась, и в свете лампы разглядывал ее вместо того, чтобы тащить сундук. Кавалер вырвал вещь из рук солдата, и тот сразу занялся делом, а Волков хотел было откинуть тряпку, да удивился, это оказался бархат, еще и мехом отороченный. Кавалер подошел к привратнику, который стоял в сторонке с подсвечником, и спросил у него:

— А что это за тряпье тут кругом?

— Одежа убиенных, — ответил тот.

— Что? Какая одежа? — не понял Волков.

— Убиенных, — не моргнув глазом повторил привратник.

Никто не прислушивался к их разговору: солдаты и Сыч были заняты сундуком, они нашли ломы и веревки и уже втягивали неподъемный сундук на крутую лестницу.

— Убиенных? Каких еще убиенных? — не понимал Волков.

— Купчишек.

— Купчишек?

— Ага, их, бедолаг, — в голосе привратника слышалось некое сожаление.

У Волкова даже вопросы пропали, нечего ему спросить было. Смотрел он в тупые, безвинно-коровьи глаза Михеля Кноффа и не находил слов, хотя за ними никогда в карман не лез.

Сундук приволокли с большими усилиями к нему в покои, открыть его оказалось непросто: петли внутренние, два замка. Старуху,