Наследие войны - Уилбур Смит

- Конрад сказал людям, что даже самое тупое животное можно научить подчиняться приказу. Он отступил немного в сторону и приказал мне подползти к нему и снова лизнуть его ботинок – и я это сделал. Я ничего не мог с собой поделать. Наверное, он был прав. Он обучал меня. После этого Конраду пришлось вернуться в Берлин. Он приказал стражникам провести меня по плацу на коленях, всю дорогу облизывая их сапоги. И они сделали ... и я сделал.

- Итак, ты видишь, Иззи ... - Герхард признал, что плакал, и вытер рукой лицо, когда закончил, - Вот как мой брат мучил меня.

На террасе воцарилась тишина, нарушаемая только пением птиц и отдаленным ревом пролетающего самолета. Шафран заговорила первой. Она не пролила ни единой слезинки. В ее голосе не было и следа эмоций.

- Я убью его, - это была спокойная констатация факта. - Скажи мне, где он, и я прекращу его существование.

Исидор нервно рассмеялся, не в силах примирить теплую, жизнерадостную Шафран Кортни, которую, как ему казалось, он знал, с женщиной с холодным лицом, угрожающей убийством. Он попытался отнестись к ее словам легкомысленно.

- Как ваш адвокат, я, конечно, не мог бы посоветовать такой крайний способ действий.

Она уставилась на него своими сапфировыми глазами, взглядом холодным, как глубочайший океан.

- А почему бы и нет? Я уже делала это раньше.

- Пожалуйста, любовь моя, не опускайся до его уровня, - сказал Герхард.

Он знал, что Шафран была обучена убивать. Когда он увидел, что она сделала с Вернером, он понял ее способность пережить угрозу собственной жизни. Но никогда прежде он не понимал ее способности к хладнокровному, расчетливому насилию.

- Я бы не стала опускаться, - возразила она. - Когда я росла, мой отец учил меня любить и уважать живых существ вокруг нас. Но он также научил меня, что, когда лев выходит из себя и начинает убивать скот или даже людей, с этим нужно иметь дело. То, что я предлагаю, ничем не отличается.

- ‘Да, это так, - ответил Исидор. - Ты не можешь отдать льва под суд.

- Довольно! - сказал Герхард. - Конрад - мой брат. Я был его жертвой. Я имею право решать, как нам с ним поступить. - Он посмотрел на двух других. - Вы согласны?

- ‘Абсолютно,’ сказал Исидор.

Шафран поколебалась, затем вздохнула, снимая напряжение с лица и плеч.

– Конечно, дорогой, ты прав.

- Хорошо. Тогда я решил, что мы должны попытаться найти способ привлечь Конрада к ответственности. Я хочу, чтобы он предстал перед судом, чтобы весь мир узнал, что он сделал. Потому что дело было не только во мне. Он был там с того момента, как его герой Гейдрих основал лагеря смерти, вплоть до смерти последних жертв. Я хочу, чтобы он столкнулся лицом к лицу со своим злом. А потом, если судья приговорит его к смерти, да, во что бы то ни стало, пусть его убьют.

Исидор кивнул в знак согласия. - Хорошо сказано. Но вы оба должны знать, что любой судебный процесс будет связан с обвинениями в его адрес, которые могут вызвать смущение и даже стыд для обеих ваших семей. Обвинение выдвинет против Конрада ужасные обвинения, но его защита может втянуть в это и вас.

- Я готов пойти на такой риск, - сказал Герхард.

- Даже если тебе придется стоять на скамье подсудимых и рассказывать миру историю, которую ты рассказал нам сегодня?

- Даже тогда.

- Очень хорошо, я в состоянии помочь в этом судебном процессе. Мой сын Джошуа уехал в Израиль в 47-м. Год спустя он пошел добровольцем на войну против Лиги арабских государств. Сейчас он работает на правительство, в Центральном институте координации.

Шафран расхохоталась. Перемена была столь же резкой и неожиданной, как африканское солнце, пробивающееся сквозь облака после проливного шторма. На лице Исидора появилось озадаченное выражение.

– Я не понимаю, почему это так смешно?

- Просто в Уайтхолле Отдел специальных операций был официально известен как Объединенный технический совет или Межведомственное исследовательское бюро. По сравнению с этими именами кучка диверсантов и секретных агентов звучала как толкачи перьев. Что-то подсказывает мне, что Центральный институт координации может быть такой же организацией.

Исидор пожал плечами. - Не могу сказать. Но вы, возможно, не совсем ошибаетесь. Итак, мы договорились, что Конрад фон Меербах будет привлечен к ответственности. Я предполагаю, что он уже находится в очень длинном списке людей, которых Израиль хочет наказать. Честно говоря, я не знаю, есть ли у нашего молодого государства еще средства, чтобы выследить людей, которые пытались уничтожить нашу расу. Но я осмелюсь сказать, что у Джошуа будет более обоснованное мнение. Я свяжусь с ним и объясню ему ситуацию. Если вы расскажете мне свой маршрут, я попрошу его встретиться с вами где-нибудь по дороге.

- Давайте прекратим говорить о делах и пообедаем. Клаудия готовит для нас пир. Она жаждет услышать все твои новости, Герхард. И Шафран, я должен предупредить тебя, моя прекрасная, милая жена - один из величайших следователей в мире. Нет ни клочка информации о ваших детях, которую она не узнала бы в ближайшее время.

***

-Знаете, что я вижу, когда смотрю на вас, Эйч-Пи? - сказал сэр Джереми Каммингс, член парламента, поворачивая голову к высокому, безупречно скроенному голубоглазому мужчине лет тридцати с небольшим, прогуливавшемуся рядом с ним по Сент-Джеймсскому парку.

Ханс-Петер Кламмер был гостем Каммингса на обеде в Карлтон-клубе, в доме № 69 по Сент-Джеймс-стрит, духовном доме консервативной политики высшего класса в Лондоне. Эти двое хорошо поладили. Теперь Кламмер улыбнулся расслабленной, уверенной улыбкой, в которой не было ни самодовольства, ни высокомерия, с которыми он дружил с мужчинами и соблазнял женщин.

- Страшно подумать! Он издал легкий смешок, который вызвал улыбку и на лице Каммингса. - Пожалуйста, просветите меня.

- Я вижу будущее,’ - сказал Каммингс. - Я вижу мир между нашими народами. Я вижу лучшую, мирную, процветающую Европу".