Властелин Атласа - Колин Фалконер

— Да. Я мог бы спасти ее, если бы он позволил. Но, похоже, прикосновение к любой женщине запрещено, даже ценой ее жизни.

— Что ты сделал?

— Я отдал ему остатки нашего лауданума и сообщил, какова смертельная доза.

— По-моему, у тебя не было выбора.

— Если бы я позволил ей страдать, это было бы на моей совести. Но быть причиной ее смерти — едва ли меньшее бремя.

Он положил руку ему на плечо.

— Ты не мог позволить ей так страдать.

— Я должен быть врачом, а не палачом.

— Полагаю, ты не в настроении завтракать?

Джордж покачал головой.

Му вскочил, схватил тарелку из рук Гарри и убежал с ней.

Гарри достал свою костяную трубку и набил ее крепким черным табаком, который курили берберы, добавив немного гашиша, который дал ему Здан. Он подошел и сел рядом с Джорджем, раскурил трубку и передал ему.

— Ты не можешь спасти весь мир, Джордж.

— Тебе не захочется это слышать, но он сказал, что если бы я смог спасти Нур — так ее звали, — он бы отдал мне мои деньги и отпустил.

— А меня нет?

— Ты нужен ему, чтобы командовать его артиллерией.

Он вернул трубку. Гарри затянулся, обдумывая это.

— Хорошее предложение. Тебе следовало согласиться.

— Нет.

— Почему нет?

— Мы в этом вместе. Я тебя в это втянул, я тебя и вытащу.

— Я-то? Я бы согласился. Дай мне коня и серебро, и я бы ускакал, даже не оглянувшись.

— Нет, не ускакал бы.

Гарри рассмеялся.

— Нет, ты прав. Раньше, может быть. А теперь, как ты сказал, мы в этом вместе. Будем надеяться, что и выберемся вместе.

Лицо Идриссы было искажено болью, щеки ввалились, белки глаз пожелтели. Он смотрел на них не мигая, его взгляд следовал за ними, почти умоляя о чем-то. «Чего он хочет? — думал Гарри. — Смерти или надежды? Боль, должно быть, невыносимая, но он стоически ее переносит, этого у него не отнять». И, вопреки всем ожиданиям, он все еще был жив.

Несколько дней он проваливался в наркотический сон и выныривал из него; Здан дал ему трубку, набитую гашишем. Киф вместе с лауданумом помогли ему пережить самое худшее.

Для него нашли другую комнату. Джордж настоял, чтобы он не спал на полу, опасаясь, что крысы и тараканы могут прогрызть повязки. «Это наименьшая из его проблем», — подумал Гарри. По крайней мере, их избавили от его ночных стонов.

Он поморщился, когда Джордж начал снимать повязки. Он насмотрелся на такие раны в тропиках и знал, чего ожидать. Но культя воняла не так сильно, как он думал; не было того отвратительного гноя, который он видел в госпитальных палатках в Индии.

Джордж бросил старые повязки в керамическую миску.

— Есть немного благородного гноя. Видишь? Густой и кремовый.

— Все равно, я бы предпочел не смотреть.

— Нет, это хороший знак. Когда он жидкий и кровянистый, скорее всего, это злокачественный процесс. У него все еще может развиться пиемия или столбняк. Он еще не выбрался из леса.

— Из леса? Я бы сказал, он в болоте по самую шею.

— Нет, есть положительные признаки. Похоже, удача на его стороне.

— Если ты называешь удачей наличие одной руки.

— Это лучше, чем альтернатива, не так ли?

Он достал из своей аптечки бутылочку и немного корпии.

— Раствор Лабаррака, — сказал он. — Мы наносим его на омертвевшую поверхность, чтобы ограничить распространение струпа.

Гарри отвернулся.

— Я знаю, тебе нравится подшучивать надо мной, но если ты не хочешь, чтобы я снова увидел свой завтрак, прекрати.

— Подай-ка мне ту мазь.

Он потянулся за миской, которую принес Джордж.

— Боже милостивый. Что это?

— Здан мне ее дал. У меня заканчиваются соли серебра, и я решил попробовать, в конце концов, этому парню терять было нечего. По-видимому, ее делают из сливок козьего молока и корней какой-то пустынной травы, которую толкут в ступке. Они на нее молятся.

— Итак — трава и йогурт.

— А это, по-твоему, откуда? — Он поднял бутылочку с настойкой лауданума. — Из растения с красным цветком.

Он обмакнул немного корпии в раствор карболовой кислоты и приложил к культе, затем — новую повязку. Он дал их пациенту немного хинина от лихорадки и еще немного драгоценного лауданума и, по-видимому, удовлетворенный, отвернулся.

— Возможно, его двоюродный брат все-таки передумает приходить за тобой ночью с ножом.

Гарри улыбнулся.

— О, не думаю, что что-то помешает Рыжебородому однажды попытаться меня убить. Я вижу это в его глазах.

29.

«Аль-вахш» и «аль-раэд» тускло поблескивали в свете масляных ламп. Они пахли овечьим жиром и свежесрубленной древесиной, и, надо полагать, выглядели сейчас, здесь, в этом уединенном фондуке, лучше, чем когда-либо за все годы службы у султана. Гарри похлопал по стволу, смахнув случайную соломинку.

— Ваши люди хорошо поработали, — сказал Гарри.

— Они будут говорить об этом еще долгие годы. Их жены думают, что теперь будут благословлены десятками детей, и донимают их священными соитиями с рассвета до полуночи.

— Я рад, что мы смогли им чем-то помочь. Вы нашли замену Идриссе?

— Замену?

— У каждой пушки должно быть не менее пяти человек, обученных своим обязанностям.

— Он не хочет, чтобы его заменяли.

— Но он потерял руку.

— Это было давно.

— Месяц назад.

— Что ж, его рана теперь зажила. И он говорит, что вы сказали ему, что лучше чистить ствол одной рукой. Говорит, что теперь он — идеальный кандидат на эту работу, так как отлично для нее приспособлен.

— А если он потеряет и другую руку?

Здана, казалось, заинтриговала эта возможность.

— Тогда он умрет. Человек не может жить без рук.

— Его это не беспокоит?

— Тимбуктанцы говорят, что смерть — это способ, которым Бог сохраняет в нас честность. А также напоминает, что мы свободны. — Он повернулся к Джорджу. — Идрисса обязан вам, англичанам, своей жизнью. Он будет лучшим канониром, какой у вас когда-либо был. Его верность — ваша навеки.

— Есть новости о Бу Хамре?

— Он все еще здесь, в горах. Он перезимовал у каида по имени Абдель ибн Хиди. Его касба называется Айт-Исфул, это в двадцати милях отсюда, хотя добираться