Наследие войны - Уилбур Смит

Герхард наклонился, схватил Зандера под мышки и поднял его высоко в воздух, взвизгивая и смеясь от возбуждения. Он опустил мальчика, пока они не оказались лицом к лицу, и сказал: - "И если ты будешь непослушным, тогда у меня не будет другого выбора, кроме как наказать тебя ... ’

- ‘Нет!’ закричал Зандер, извиваясь в руках Герхарда.

"... самым ужасным, ужасным, ужасным наказанием ... ’

- Нет, пожалуйста, пожалуйста!

‘ ... известное человечеству ужасное, невыносимое мучение ... ’

Зандер извивался, как рыба в сети.

- ...щекотки!

Герхард поскреб пальцами по телу Зандера, под мышками и вниз по грудной клетке, вызывая приступы беспомощного, истерического смеха, который продолжался до тех пор, пока его не опустили на землю, где он лежал несколько секунд, восстанавливая дыхание.

- У нас на руках будет один очень перевозбужденный мальчик, - сказала Шафран. - И угадай, кто останется присматривать за ним ...

Герхарда спасло от необходимости отвечать ей появление на сцене еще одного персонажа с золотистыми волосами , решительным шагом пробиравшегося по гравию и кричавшего: - "Папа, папа, подними и меня тоже! Подними меня, подними меня!

Герхард взглянул на Шафран, которая покачала головой в знак покорности и сказала: - Ну, тогда ладно.

- ‘Иди сюда, либхен, - сказал Герхард, протягивая руки к дочери.

Он взял Кику на руки, и она радостно засияла, когда он осторожно поднял ее вверх и вниз, а затем, в третий раз, удивил ее, подбросив в воздух и поймав.

- Еще, еще! - закричала она.

- Еще раз ... - сказал Герхард, снова бросая ее. - И один на удачу.

Кика все еще счастливо хихикала, когда он поставил ее на землю и позволил ей бежать к Шафран.

Герхард обнаружил, что дышит довольно тяжело от напряжения. Ему было чуть за сорок, но страдания, которые он перенес в последние месяцы войны, все еще заставляли его чувствовать себя стариком. Он посмотрел на свою семью, на пейзаж вокруг них и небо над ними и подумал: - Черт возьми, как хорошо быть живым!

Леон и Гарриет собирались присоединиться к ним.

- ‘Привет, мои дорогие,’ сказала Гарриет, обнимая Шафран и обмениваясь поцелуями. - Мы подумали, что должны дать тебе немного времени побыть с детьми, прежде чем мы ворвемся.

- ‘С возвращением, Герхард,’ сказал Леон, пожимая ему руку. - Рад тебя видеть.

- Спасибо, Леон, как чудесно снова оказаться дома.

- В свое время вы должны рассказать мне о своей поездке. Но, осмелюсь сказать, вам не помешало бы выпить.

- Прохладное пиво было бы очень кстати.

- Тогда оно будет у тебя. Позвольте мне поздороваться с моей маленькой девочкой.

Леон обнял Шафран с самым неанглийским проявлением любви, на что она ответила тем же. Они поговорили несколько минут, в то время как Герхард и Гарриет приветствовали друг друга менее бурно, но с теплотой.

- Ладно, - сказал Леон, - нам пора. Я обещал Герхарду пиво, а как насчет крепкого джи-энд-ти для тебя, Саффи?

- Я бы сказала, что да, - ответила она.

- Что ж, пойдем и заберем их.

Холл и лестница Поместья были одновременно праздником жизни Кортни в Кении и данью уважения личности Гарриет, в которой здравый смысл и эмоциональная чувствительность были почти идеально сбалансированы.

Когда Гарриет впервые приехала в дом в качестве второй жены Леона, присутствие ее предшественницы Евы было повсюду, начиная от потертых и выцветших занавесок и чехлов на сиденьях в комнатах, нетронутых со времени ее смерти десять лет назад, до большого портрета Евы, который висел над камином в кабинете Леона. Некоторые женщины, возможно, испугались бы что-то изменить. Другие настояли бы на том, чтобы стереть все следы существования Евы. Гарриет выбрала достойный компромисс.

Она заново отделала дом, вернув в него цвет, свет и жизнь. Но пока она этим занималась, она поддерживала связь с матерью Леона, его двоюродными братьями в Южной Африке и Великобритании, а также с его друзьями в Кении. Гарриет получила галерею фотографий, рисунков и картин со всех этапов жизни Леона, включая его первый брак и детство Шафран. Она добавила свои собственные изображения времени, которое провела с ним, включая их свадьбу и медовый месяц. Она взяла портрет Евы из кабинета Леона, но поручила художнику, написавшему его, сделать уменьшенную копию, которую поместила среди других изображений, в таком положении, которое не скрывало Еву и не придавало ей чрезмерного значения.

Шафран нравилась Гарриет с первого дня их знакомства. Ей было тринадцать, и она собиралась начать свой первый семестр в школе для девочек Роудин в Йоханнесбурге, когда Леон отвел ее в магазин одежды, чтобы купить школьную форму. Гарриет была продавщицей, которая их обслуживала. Шафран сразу заметила, что ее отец стал более счастливым и легким духом в компании Гарриет, но потребовалось еще несколько лет и случайная встреча в Лондоне, чтобы они стали любовниками, а затем мужем и женой.

Шафран была в восторге от этого брака, но в глубине души она всегда беспокоилась о том, что произойдет, когда Гарриет станет хозяйкой поместья Лусимы. Она хотела, чтобы ее отец и его новая жена были счастливы, но ей была невыносима мысль о том, что ее мать будет забыта. В тот момент, когда она увидела, как Гарриет повесила эти фотографии, она поняла, что настоящее примирилось с прошлым, и она любила Гарриет за это.

- У меня есть особое угощение для детей, - объявила Гарриет, когда они вошли в дом. - Сегодня вы можете пообедать со взрослыми.

Под пронзительные крики "Ура!" Зандера и Кику усадили на один конец стола под бдительным присмотром их няни Лойян, которая была одной из бесчисленных внучек Маниоро. Повар Мпиши, который работал в доме с тех пор, как Шафран себя помнила, превзошел самого себя, и трапеза закончилась чашками божественного кофе, приготовленного из бобов, выращенных в поместье Лусима.

Для Герхарда этот кофе был едва ли не величайшим из всех многочисленных чудес, которые мог предложить этот частный рай. Он шесть лет пил эрзац-кофе, приготовленный из цикория и коричневого крема для обуви, которым немцы в военное время были вынуждены довольствоваться.

- Ах, какой прекрасный конец вкусной