Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— И что, во Фринланде кирпич ваш брать будут? — без всякого интереса спрашивал Волков.

— Будут, господин, будут, — говорил солдат уверенно. — Купчишки их тут все время около нас трутся, все норовят купить кирпичи наши. И цену дают, но сдается мне, что там у них за речкой цена получше будет. Иначе тут бы у нас кирпич не клянчили. Думаю поехать туда с первой партией. Поглядеть, как торговля пойдет.

Брат Ипполит, что за другим концом стола сидел с детьми над книгами, беседу их слышал. Обычно он в господские разговоры не лез, а тут оживился, подошел к кавалеру и просил позволения слово сказать.

— Ну? — разрешил Волков.

— Пусть солдат племянника вашего возьмет в компанию, — заговорил монах, склонившись к уху господина. — Юноша к цифрам и счету боек. Возрастом уже к делам способен. Ему, кажется, тринадцать уже. Вдруг к делу купеческому способность у него проявится.

А монах, может, был и прав. Щуплый все еще мальчик к воинскому делу оказался не приспособлен, но по возрасту уже мог попробовать другое ремесло.

— А грамоте ты его уже научил? — с некоторым сомнением осведомился кавалер.

— Писать и читать может плохо, но память у него хороша и считает хорошо.

Солдат терпеливо ждал, а Волков поманил к себе племянника:

— Знаешь, что брат Ипполит мне предлагает?

— Не ведаю, господин, — отвечал юноша.

— Брат Ипполит говорит, что ты к делу купеческому предрасположен. Что память твоя хороша, и что считаешь ты бойко.

— Хочу я ремеслу воинскому учиться, — сказал Бруно Дейснер.

— Нет, о том и не помышляй, — возразил кавалер без обычной твердости. — Солдат, бери моего племянника с собой помощником, пусть учится торговать. За это лодки мои используй без всякой платы.

— Что ж, мне помощник будет кстати. Беру, конечно, — сразу согласился солдат. Глупо ему было бы не взять к себе в помощь племянника господина.

Волков достал два талера и протянул юноше.

— Это тебе на содержание. — Он положил в руку парню одну монету. — А это тебе на дело. Иди, смотри, что можно купить дешево там и продать дорого тут. И наоборот. И запомни: в деле купеческом главное — это знание. — Положив вторую монету, он помолчал и добавил: — Это во всех делах главное. Слушай, смотри, считай, запоминай. Знай цены.

— Да, дядя, — отвечал без всякой радости Бруно, зажимая деньги в руке. — Как пожелаете.

— Так и пожелаю, ступайте.

Оба они ушли на двор договариваться, и тут же пришла сестра. Уже все знает, глаза мокрые, стоит, с упреком смотрит на брата.

— Хватит! — Волков махнул на нее рукой. — Не на войну уходит, а в дело торговое.

Она только покивала. Вроде как понимала.

А он вспомнил себя. Сам был только немногим старше, когда ушел в солдаты. И денег ему никто не дал, и компаньона у него не было. Ничего, выжил.

— Успокойтесь, сестра, успокойтесь, — говорил он, — даст Бог, все у него получится.

Она согласно кивала, понимала, что так хорошо для мальчика будет, и пошла на двор поговорить с сыном.

Волков же встал глянуть, где Максимилиан и Увалень пропадают. А они на дворе, там же все офицеры собрались, даже Карл Брюнхвальд в телеге приехал — ни ходить пока еще не мог, ни на коне ездить, одна рука еще досками стянута оставалась. А за воротами двора солдаты толпились. Улица людьми забита. Кажется, все пришли. И тут кавалер вспомнил, что сегодня день расчета. День дележа добычи. Пришли за деньгами.

Он стоял почти на пороге, когда мимо него бочком протискивалась госпожа Ланге, неся завязанные в комок простыни. И она тихо сказала слова, от которых Волков вдруг ожил сразу:

— Госпожа Эшбахт не обременена.

Сказала и пошла к сараям. А ему потребовалось время, чтобы понять смысл этих слов.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀

Глава 41

⠀⠀

Не обременена! Чисто́ чрево ее. Значит, для Сыча дела нет. И слава Богу, что без него все обошлось. Сыч — человек безжалостный, он легко придушил бы новорожденного младенца, роди госпожа Эшбахт мальчика. Придушил и опять в колыбель положил, словно само чадо померло. А сам спать бы пошел спокойно, заглянув перед этим к Марии на кухню, поесть чего-нибудь. Однако отдавать приказ о душегубстве, о детоубийстве пришлось бы ему, Волкову. А ему страсть как не хотелось такие приказы отдавать. Он за свою жизнь и так людей поубивал в избытке. Но детей среди них не было.

— Хорошо, — тихо сказал кавалер и глянул вслед уходящей рыжей красавице. — Спасибо, госпожа Ланге. За весть добрую будете вознаграждены.

Брат Семион словно с ума сошел: на дом свой все деньги потратил, что у епископа на костел выпросил. Из двух тысяч двухсот отличных серебряных монет чеканки земли Ребенрее уже ушло тысяча семьсот, и опять пришел брать деньги.

— Куда же ты их деваешь? — спрашивал Волков, думая: а не прячет ли монах часть их для себя.

— Закажу изразцы для печей. Мастер приехал, готов по божеской цене мне все печи обложить изразцами.

— Уж не князем ли Матери Церкви ты себя возомнил? — усмехался Волков. Но деньги давал.

— Так всю жизнь жил в святой простоте, хочется радости для глаз и сердца, — смиренно отвечал монах, забирая деньги цепкой рукой.

Ничего, пусть строит, пусть старается. Волков не жалел денег епископа. Лишь бы горцы результаты всех этих стараний не спалили. Он опять усмехался и спрашивал:

— А на что ты будешь костел возводить? Скажи-ка мне, святой человек.

— Да уж коли Бог не оставит, так сыщу на что, — отвечал монах, пряча серебро под сутану.

Волков понимающе покивал, настроение после доброй вести у него было хорошее:

— Ну-ну, только не забывай, монах, что на приход в Эшбахт тебя епископ назначил по моей просьбе, ты уж меня не подведи, друг сердечный.

— Не подведу, господин, не подведу, — все так же беззаботно говорил брат Семион, спускаясь по лестнице на первый этаж. — Денно и нощно молю Бога, чтобы разрешил вопрос с костелом.

Волков сундук закрыл и последовал за монахом. А там, внизу, за столом, все женщины его: госпожа Эшбахт, ликом сумрачна, сидит; сестра Тереза ходит тихо, словно мышка; госпожа Ланге украдкой косится на кавалера. И племянницы тут же. Все занимаются рукоделием. Вышивают. Мария и две бабы дворовые