Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

И тут оба они притихли. Сверху раздался звон, словно поднос с посудой кинули на пол.

— Господи, брат мой, да что ж это такое! — донесся разраженный крик графини. — Ответьте мне, братец, где вы там, найду ли я в вашем доме уважение?

— Чертовы бабы, опять сцепились! — вздохнул кавалер и посмотрел на Сыча. — Беги на конюшню, скажи, чтобы скорее коней седлали. И Максимилиана с Увальнем найди, с нами поедут.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 38

⠀⠀

— Да что ты молчишь-то, балда? — ухмылялся Сыч. — Слышал или не слышал, что тебе господин говорит?

Он в шубе, шапке, на коне верхом, хлыст в руке, сыт — сам почти господин.

— Слышал, слышал, — согласился кузнец, — просто сие неожиданно, в прошлый раз господин мне в просьбе отказал.

— Ну так желаешь ты еще поставить кузню у меня в Эшбахте? — спросил кавалер второй раз.

— Желаю, желаю.

— У нас знаешь сколько лошадей ковать нужно да сколько возов править? Трех работников в помощь не хватит, будешь богаче господина. Это тебе не здешнее захолустье, где и дорога-то никуда не ведет, разве что к Фезенклеверам.

— Знаю, слыхал, работы у вас будет много, так у вас и пристань уже строится, — сказал кузнец.

— Уже построилась, — замечает кавалер, — товары на той неделе уже возить начнут.

— Хочу я у вас кузню поставить, господин, очень хочу.

— Ну раз так… — Сыч склоняется с коня. — Поставишь. Вот только помоги с одним дельцем.

— Конечно, с каким же дельцем?

Волков тоже наклонился к нему и заговорил тихо, так, чтобы, не дай бог, кто еще не услыхал:

— Не могу я понять, что там в замке Баль у барона происходит. Жив барон, не жив — неясно. Как ни приеду, мне ворота не открывают, дядя барона с башни кричит, что барон при смерти, а с врачом поговорить не дает. Да есть ли там врач, непонятно. У тебя-то в замке хорошие знакомцы должны быть. Понимаешь?

— Да нет у меня там хороших знакомцев, — отвечал кузнец, явно разочарованный таким делом. — Барон меня ценит, но вы же знаете, что он болен. А так я лишь с господами рыцарями его знаком да с этим сквалыгой, конюхом барона.

Фриц Ламме, словно старый пес, сразу сделал стойку.

— Сквалыгой, говоришь?

— Мелкий человек. — Кузнец сплюнул. — Мелочности полон, ко всякой пустяковине вечно цепляется, да и скупости неистощимой, одно слово: сквалыга. И сдается мне, он не для господского кошелька старается.

— Вижу, любишь ты его, — засмеялся Сыч.

Кузнец только опять сплюнул.

— Часто видишь его? — спросил Волков.

— Да, почитай, каждую неделю. То лошадь ковать приезжает, то телегу чинить, то еще что…

Сыч молча протянул кавалеру руку. Волков молча залез в кошель и положил на ладонь Сыча два талера. Сыч забрал деньги и тут же один талер протянул кузнецу.

— Конюх придет, дашь ему. — И тут же, повышая голос, добавил: — Да ты, дядя, не морщись, не морщись, я тебя с ним не в перины укладываю. Коль хочешь кузню в Эшбахте, так слушай, что тебе говорят. Понял?

— Понял, — кивнул кузнец.

— Ну вот, сразу дашь ему талер и скажешь, что есть купец-коннозаводчик, хочет кое-что из баронских конюшен прикупить и желает сильно с конюхом познакомиться, а талер конюху в приз передает. Понял?

— Понял.

— Просто так талер дашь ему, ни за что. Мол, от купца приз хорошему человеку, только чтобы встретиться согласился. Скажешь, что еще ему серебришко будет. Только чтобы в Эшбахт приехал. Говори, что зовут коннозаводчика Фридрих Ламме, что живет в трактире в Эшбахте, конями хорошими очень интересуется. Понял?

— Ага, коннозаводчик Фридрих Ламме. А поедет ли? — сомневался кузнец.

— Так ты ж только что сказал, что он сквалыга, который за свой карман стараться рад.

— Ну мало ли.

— Уговори его, как можешь. Уговоришь — так поставишь кузню где захочешь, хоть в Эшбахте, хоть у пристани, за двадцать талеров в год, — пообещал кавалер.

— За двадцать? — переспросил кузнец.

Волков кивнул.

— Раз так, придется постараться.

⠀⠀

В этот вечер Элеонора Августа первый раз за три дня спустилась к столу ужинать. Волков почти не ел, так и сидел, ждал, когда начнется склока и выяснения, чей дом лучше и чья семья благороднее. Но жена была молчалива и тиха, Брунхильда тоже держалась на удивление миролюбиво. А Бригитт улыбалась уголками рта, во всякую секунду готовая начать свару с любой из женщин, да ей повода никто не давал. Оттого она даже, кажется, ерзала в нетерпении, все так же обаятельно улыбаясь. Но ничего у нее не вышло. Монахиня прочитала молитву, и все принялись есть, а графиня между делом поинтересовалась у Элеоноры Августы, как протекает ее беременность.

— Ничего, спасибо, если бы не дурнота частая, то все бы и ничего… — отвечала госпожа Эшбахт.

— То пройдет со временем, — вежливо сказала Брунхильда.

Но больше женщины почти не общались за столом, ели молча, а когда ужин был закончен, беременные разошлись по своим покоям. Слуги убирали остатки еды и посуду, а Бригитт встала рядом с Волковым и спросила, ничуть не смущаясь монахини, которая все еще была тут:

— Не желает ли господин лечь?

— Чуть позже, — отвечал кавалер довольно холодно: может, он и хотел, но ему не понравилась такая публичность. К чему об этом говорить при матери Амелии. — Ступайте.

Но Бригитт его холодность ничуть не отпугнула, она быстро наклонилась, поцеловала его руку и добавила:

— Буду ждать вас, мой господин.

Волков от этого только разозлился сильнее и ничего не ответил, лишь покосился на монахиню, но та на удивление держалась благодушно и говорила спокойно:

— Неймется этой рыжей.

Волков настороженно молчал, не зная толком, осуждает монахиня Бригитт или нет. А монахиня продолжала:

— Всегда так, всю жизнь это вижу: коли вокруг необремененной бабы есть беременные, так она будет лишь о том думать, как бременем обзавестись. Видно, вам и спать не дает спокойно.

Это была чистая правда: с тех пор как в доме появилась Брунхильда, так, кажется, ни одной ночи не было, чтобы Бригитт к нему не ластилась. И дело не в узкой кровати, на которой они теперь спали из-за того, что пришлось освободить покои для графини, дело было, оказывается, в том, что Бригитт хотела завести себе брюхо. Кавалера это озадачило, вот уж не думал он о ней так. Впрочем, пусть, лишь бы не донимала