Солдаты эры Водолея - Дмитрий Агалаков

— Прошу тебя.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Прошу тебя, возьми его. Это очень важно. Ты просто что-то увидишь, и все. Не бойся чужих богов — они не страшнее богов римских. Бояться надо другого, но я потом расскажу тебе, чего. — Лонгин мягко взял ее правую руку. — Возьми.

Девушка разжала пальцы — рука ее дрожала. Все, не отрываясь, смотрели теперь только на нее.

— Ничего не бойся, просто сожми его в кулаке, — договорил Лонгин, положил ей на ладонь амулет и сжал ее руку в кулак.

Девушка закрыла глаза — зажмурила их. Дрожь пробежала по ее телу. Затем еще раз, но сильнее. Она закусила губу. А потом юная прорицательница закричала — сильно, громко, и от ее крика заложило уши. Туск отступил, отступил и Варений, споткнулся о ветку и растянулся в траве.

Прозерпина стремительно разжала руку, отбросила амулет. Сверкнув на солнце, проникавшем сюда редкими лучами через ветви деревьев, он упал в траву.

Лонгин прижал Прозерпину к себе, прижал сильно, а девушку все еще трясло, и слезы катились из ее глаз.

— Зачем, зачем вы мне дали его? — плача, твердила она. — Зачем, о боги!..

— Что ты видела?

— Я видела замок в песках, — прошептала она и покачала головой. — Там живет он…

— Кто? — нахмурился Лонгин.

— Он, — повторила она и указала пальцем на обелиск — на черное чудовище с головой животного и туловищем человека.

— Но кто ему эта девушка? — спросил Лонгин. — Нигде ни одной надписи…

— Я видел на рукояти меча несколько слов, — сказал Александр.

— Достань его нам, Аристарх, — приказал сенатор.

Испытанный воин тяжело вздохнул, вновь спрыгнул в могилу. Взяв меч за лезвие, тронутое ржавчиной, он осторожно положил его на край могилы. Выбравшись, передал хозяину. Лонгин всмотрелся в чужую надпись, губы его зашевелились.

— Это на финикийском, — проговорил он. — Надпись гласит: «Любимой дочери от слуги Дракона».

— Она — его дочь? — Варений вначале взглянул на могилу, затем на обелиск. — Дочь этого чудовища?!

— Пожалуй, да, — кивнул Лонгин.

— Не стоило мне приводить вас сюда, — покачал головой Туск. — Не стоило покупаться на ваши деньги. — Он с опаской взглянул на черный обелиск с высеченной на нем фигурой получеловека, полузверя. — Знаю, это проклятие отныне будет с каждым из нас!

Они решили заночевать в городке Лигуриусе. Туск с ними не остался — он уехал сразу после обеда на купленной для него лошади. Старый этруск, привычный ко всякому, больше не хотел иметь дела с могилокопателями и чародеями. Этакой прыти от римлян он никак не ожидал! Да и сам он больше не был им нужен.

— Что дальше? — спросил вечером за столом в таверне Александр. — Прозерпине пора возвращаться домой?

Девушка, которая уже успела прийти в себя, кивнула:

— Наверное, пора. Уверена, Юпитер позаботится о моем дедушке, но и мне не стоит забывать о нем.

— У меня к тебе последняя просьба, милая Прозерпина, — сказал Лонгин.

— Да? — взглянула она на него.

— У тебя великий дар, я это понял, как только мы открыли гробницу и увидели золотого дракона. Но когда он оказался у тебя в руке, сомнений у меня не осталось. Ты превзошла своего деда, знаменитого авгура Маруллуса. Так вот, Прозерпина, я больше не буду просить тебя брать этот амулет в руки — он жжет твое сердце и ранит душу. Но ты можешь представить себе другое, о чем я расскажу тебе…

В этот же вечер, оставшись с Прозерпиной наедине, Лонгин рассказал ей о человеке, который обладал великим Оружием.

— Мне нужна кровь жертвенного петуха, — сказала девушка.

— А мне кажется, она не нужна тебе, — улыбнулся Лонгин. — Твой дар сильнее, чем птичьи потроха. Оставь их кухне и прислушайся к своему сердцу. Его имя — Доротеос.

— Хорошо, — сказала она. — Я последую вашему совету.

И когда он закончил, девушка закрыла глаза и долго сидела так, не произнося ни слова. А потом открыла глаза, в которых эхом отозвались тревога и боль, и сказала:

— Я знаю, где он жил…

— Жил? — переспросил Лонгин.

— Да, — ответила она. — Его больше нет в этом мире. Но есть другой человек, который сможет поведать о нем.

— А Меч? — спросил сенатор.

— Он там, где живет чудовище, которое мы видели на обелиске.

— Этого не может быть, — возразил Лонгин.

— Почему? — удивилась Прозерпина.

Константин Лонгин не знал, поймет ли она его. Вряд ли! Как было объяснить этой девочке, что стоит за подобным оружием. Как было рассказать ей о Великой битве, ведь она верила в сонм богов, сластолюбивых и порочных, отважных и дерзких, трудолюбивых и благородных, одним словом, так похожих на людей. На самых обычных людей!

— Этот мир изменил бы свой лик, девочка, будь он у него, — вздохнул Лонгин. — Изменил в худшую сторону. Ты уверена, что не ошиблась?

— Я сказала только то, что увидела, — ответила внучка авгура Маруллуса. — А вы оказались правы, мне не нужна петушиная кровь и кофейная гуща. — Она улыбнулась. — Я рада, что отважилась поехать с вами, сенатор Лонгин.

Патриций с благодарностью привлек девушку к себе, по-отечески поцеловал в темечко. Теперь им оставалось передать Прозерпину с рук на руки ее деду Маруллусу и продолжить путь.