За горами, за лесами - Александр Геннадьевич Турханов

Бабушка ушла вперед, а Лёшка задержался. С памятника смотрел на него совсем молодой парень. Лёшка наклонился, прочитал даты рождения и смерти, посчитал – тому было всего пятнадцать, когда он умер.

– Что ты там? Иди сюда! – позвала бабушка.

Лёшка подошел, озираясь по сторонам, – где же «родова», с которой она хотела его познакомить, не пришли еще, что ли?

– Вот, внучек к нам приехал, Лёшенька. – Бабушка пошла между холмиками, стала рассказывать: – Игорька, значит, сын. Вот это прабабушка Ульяна. Это прадед Матвей. Это бабушка Прасковья, это ее братец Никита…

Лёшка смотрел то на могилы, то на бабушку. Она светло улыбалась, а ему было странно и немного не по себе – вот, оказывается, что она имела в виду, когда про знакомство говорила, и представляла она его этим холмикам так, будто они живые.

– А это твой двоюродный дядька Степан. Шалопутный был. Но хороший. Веселый.

Лёшка смотрел на холмик, под которым давно истлел шалопутный Степан, а бабушка уже указывала на другую могилу.

– А вот Анфиса, твоя троюродная бабка. Красавица была! Мужики из-за нее постоянно мордовались, пока в девках ходила. А вот поди ж ты, выбрала Кольку одноногого. Промаялась с ним век, всё терпела – побои терпела, пьяные выходки. И такое бывает… – вздохнула бабушка. – А это Андрей, муж мой, дед твой, значит. – Бабушка достала из сумки чекушку водки, плеснула из нее сначала на холмик, потом в потемневшую рюмочку, что стояла на могиле, поохала, забормотала молитву: – «Христе Иисусе, Господи и Вседержителю! Ты – плачущих утешение, сирых и вдовиц заступление…»

Лёшка смущенно отошел, побродил по кладбищу, иногда посматривая на бабушку. Достал телефон, пощелкал «родову», вышло глупо. Удалил фотографии. Бабушка, помолившись, наклонилась, стала выпалывать сорняк с холмика. Лёшка сфотографировал и ее, как она стоит головою вниз над могилой деда, и тоже стер – у бабушки был такой вид, словно она полет грядку.

Скоро пошли назад. Проходя мимо могилы парня, Лёшка задержался, спросил, что с ним случилось.

– С Пашкой-то? Медведь задрал.

– Как – задрал?!

– Ну как задирают… – горько вздохнула бабушка. – В тот год сильно тайга горела. Медведи через нас и пошли. Пашка с дружком отошли от поселка за каким-то надом. А тут медведь. Дружок убежал, успел, а Пашка на дерево полез с перепугу. Тот ноги ему и отъел.

– Как – отъел?! – не поверил Лёшка.

– Так и отъел. Пока мог, держался Пашка, не падал. Ну а уж потом… – Бабушка махнула рукой. – Медведей много к нам тогда пришло, страшно было из дома выйти. Собаки сутками не унимались по дворам. А того зверюгу мужики убили, конечно. Выследили и убили. Кто из них человечины попробует, тот уже ничего другого есть не станет.

– Жесть… – тихо сказал Лёшка.

– Что говоришь? – переспросила бабушка.

Но он не ответил. В голове не укладывалось, как это так в двадцать первом веке живому человеку медведь взял и отъел ноги. Лёшка пытался это представить – и не мог, а только ёжился непроизвольно.

По дороге домой бабушка рассказала, как возник поселок. Основали его в середине восемнадцатого века несколько казачьих семей, что бежали из поселенческих острогов в здешнюю глухомань. Семьи Калединых, Зиминых, Лыткиных, Епифановых привел за собой, уходя от лютости воевод да царских поборов, Клим Ушаков, по нему и поселок так называется – Ушаковка. Поставили на воле избушки, били зверя, ловили рыбу.

– В те времена речка богатая была. Это сейчас в землю уходит… – пожаловалась бабушка.

Рыбацким поселком Ушаковка не стала, в основном жители занимались охотничьим промыслом. Со временем поселок разросся, приняв в себя новые семьи. В советские времена одно время собирались открыть тут леспромхоз, но не открыли: слишком накладно было вывозить лес по здешним непроходимым тропам, а по мелкой речке сплавлять его было нельзя.

– Мы из Епифановых будем, – сказала бабушка, подходя к дому. – Из тех, что с Климом пришли. Так что ты коренной у нас.

Лёшка впервые слышал, что он, оказывается, не просто так, а потомок древнего казачьего рода. Все это было, конечно, очень интересно, но он до сих пор находился под впечатлением от рассказа о Пашкиной смерти и всё думал, внутренне передергиваясь, как Пашке этому, живому, медведь грызет ноги – просто из головы не шло.

Ближе к вечеру явились гости – старики и старухи. Пришел и Митрич, опять крепко пожал Лёшке руку. Старики вначале расспрашивали о Москве, о школе, о матери – многие здесь ее помнили, хоть и приезжала она только раз. Потом отвлеклись на свои дела: какой урожай картошки, огурцов да помидоров ожидать от нынешнего года, по приметам какая будет зима – снежная, суровая или как в этом году, когда снега почти не было, а мороз не опускался ниже тридцати. Но больше всего разговоров было о детях, внуках и правнуках: как им живется, кто у кого родился, кто на ком женился да кто с кем развелся.

Лёшка слушал, наблюдал, и постепенно ему стало казаться, что он смотрит историческое кино в 3D, где всё вроде и реальное, но не настоящее, а он просто зритель в стереоочках – таким неправдоподобным было всё вокруг: неспешная беседа стариков, потрескивание дров в печи, сумрак комнаты, беленая печка, деревенская утварь, потемневшие фотографии на стенах.

Ближе к девяти, когда Митрич засобирался к генератору давать свет, старики потянулись по домам – справлять свои хозяйственные дела. Бабушка прибиралась на кухне и вдруг попросила рассказать про заграницу.

– Отец говорит, ты там был.

– Был, – кивнул Лёшка.

Он рассказал про Германию, про велосипедные прогулки с Реной по асфальтированным дорожкам среди полей, про фермерские дома, где есть Интернет и спутниковое телевидение.

– И кого на фермах таких разводят, немцы-то? – поинтересовалась бабушка.

– Коров разводят, лошадей, – стал перечислять Лёшка, – оленей…

– Что, прям олени пасутся? – не поверила она.

– Ну да, а что?

– Да ну… врешь, поди, – сказала бабушка уверенно. – Точно врешь. Я понимаю, в лесу олени. А на ферме зачем? Точно врешь.

– Ну ба-а-а… – протянул Лёшка. – Ну чего ты?! Почему бы на ферме оленям не быть?

– Ох, не знаю… Странно как-то… – Бабушка покачала головой. – Точно не врешь?

– Вот еще! С чего мне врать-то?!

Лёшке было хоть и обидно, что бабушка ему не верит, но и смешно, что больше всего она не поверила именно в оленей на пастбищах у фермеров. Поверила всему, даже асфальтированным дорожкам среди поля, а про оленей – не поверила. Впрочем, Рена так же недоверчиво смотрела на него, когда он рассказывал о сибирских морозах за шестьдесят.