Где властвует любовь - Джулия Куин

Он покаянно улыбался, говорил что-нибудь забавное, и вся злость пропадала.

– Ты пытаешься внушить мне чувство вины, – сказала Пенелопа.

– Каждый может спутать пальму с апельсиновым деревом.

Она едва удержалась, чтобы не закатить глаза.

– Нуда, если не обращать внимания на апельсины.

Он задумчиво пожевал нижнюю губу.

– Хм, апельсины на пальме – это, пожалуй, чересчур.

– Тебе не говорили, что ты ужасный лжец?

Колин выпрямился, одернул жилет и вскинул подбородок.

– Вообще-то я отличный лжец. Но в чем мне действительно нет равных, так это в умении принимать покаянный вид, будучи пойманным.

Ну что можно сказать в ответ на подобное признание? Тем более что никто не мог выглядеть более милым, чем Колин Бриджертон, стоявший перед ней со сцепленными за спиной руками, уставившись в потолок и сложив губы в трубочку в невинном посвистывании.

– Тебя в детстве когда-нибудь наказывали? – поинтересовалась Пенелопа, резко сменив тему.

Колин выпрямился, изобразив подчеркнутое внимание.

– Прошу прощения?

– Тебя наказывали, когда ты был маленьким? – повторила она. – Тебя вообще когда-нибудь наказывали?

С минуту Колин молча смотрел на нее, гадая, понимает ли она, о чем спрашивает. Наверное, нет.

– Э-э… – сказал он, не зная, что еще сказать.

Пенелопа испустила снисходительный вздох.

– Видимо, нет.

Будь он менее терпимым или будь рядом с ним кто-нибудь другой, а не Пенелопа Федерингтон – в которой, как он знал, не было ни крупицы злобы, – Колин мог бы обидеться. Но, будучи на редкость покладистым парнем и учитывая, что Пенелопа Федерингтон была верной подругой его сестры бог знает сколько лет, Колин, вместо того чтобы осадить ее ледяным взглядом (который, впрочем, ему никогда не удавался), улыбнулся и спросил:

– И что с того?

– Не подумай, что я критикую твоих родителей, – сказала она с выражением, одновременно простодушным и лукавым. – Или хочу сказать, что тебя избаловали в детстве.

Он учтиво поклонился.

– Просто, – она подалась к нему, словно собиралась открыть большой секрет, – я думаю, что при желании ты мог бы выйти сухим из воды, даже совершив убийство.

Колин закашлялся – не потому что запершило в горле, скорее от изумления. Пенелопа не переставала поражать его. Она была такой забавной. Нет… удивительной. Так будет вернее. Немногие знали ее по-настоящему. Слишком застенчивая, чтобы поддерживать светскую беседу, она могла провести целый вечер на публике, отделываясь односложными репликами.

Но, находясь в обществе людей, с которыми она чувствовала себя непринужденно – а Колин полагал, что принадлежит к их числу, – она демонстрировала тонкий юмор, доброжелательное лукавство и проницательный ум.

Его не удивляло, что Пенелопа не привлекала серьезных искателей руки. Она не была красавицей, хотя при ближайшем рассмотрении оказалась более привлекательной, чем виделось ему прежде. В сиянии свечей ее темно-русые волосы отсвечивали красноватыми бликами. У нее были безупречная кожа и великолепный цвет лица – «персик со сливками», для достижения чего дамы щедро мазали свои лица кремами с содержанием мышьяка.

Однако привлекательность Пенелопы была не из тех, что бросаются в глаза. Да и застенчивость, делавшая ее порой косноязычной, не способствовала успеху в обществе.

О чем оставалось только сожалеть. Пенелопа могла бы стать для кого-нибудь хорошей женой.

– Так ты считаешь, – протянул Колин после небольшой паузы, – что мне следовало бы податься в преступники?

– Вовсе нет, – отозвалась она с лукавой улыбкой. – Просто ты способен убедить кого угодно в чем угодно. – И, внезапно посерьезнев, добавила: – Я завидую этому.

Колин удивил самого себя, протянув ей руку и предложив:

– Пенелопа Федерингтон, почему бы тебе не потанцевать со мной?

Впрочем, Пенелопа тоже удивила его, рассмеявшись в ответ:

– Очень мило с твоей стороны пригласить меня, но ты больше не обязан танцевать со мной.

Почему-то Колин почувствовал себя задетым.

– Что, к дьяволу, это значит?

Она пожала плечами.

– Я теперь официально причислена к старым девам. Так что больше незачем танцевать со мной только для того, чтобы я, не чувствовала себя покинутой.

– Я вовсе не потому танцевал с тобой, – запротестовал Колин, хотя знал, что она точно угадала причину. Собственно, в половине случаев он вспоминал о том, что нужно пригласить Пенелопу, только получив от матери толчок в спину.

Она одарила его жалостливым взглядом, вызвав у него вспышку раздражения. Он никак не ожидал, что его станет жалеть Пенелопа Федерингтон.

– Если ты думаешь, – произнес он, горделиво выпрямившись, – что я позволю тебе уклониться от танца со мной, ты жестоко заблуждаешься.

– Ты не обязан танцевать со мной только для того, чтобы доказать, будто тебе этого хочется, – сказала она.

– Но мне этого действительно хочется, – чуть ли не прорычал Колин.

– Ну хорошо, – сказала она после до смешного длинной паузы. – Боюсь, с моей стороны было бы неучтиво отказаться.

– Неучтиво сомневаться в моих намерениях, – сказал он, взяв ее за руку, – но я готов простить тебя, если ты простишь саму себя.

Пенелопа споткнулась, вызвав у него улыбку.

– Постараюсь, – процедила она.

– Отлично. – Колин вкрадчиво улыбнулся. – Мне было бы невыносимо думать, что ты терзаешься чувством вины.

Зазвучала музыка, Пенелопа взяла его руку и присела, выполняя первую фигуру менуэта. Разговаривать во время танца было затруднительно, что дало ей возможность перевести дыхание и собраться с мыслями.

Пожалуй, она была слишком резка с Колином. Не стоило препираться, когда он пригласил ее танцевать, ведь, сказать по правде, все танцы с Колином принадлежат к числу ее самых дорогих воспоминаний. Разве так уж важно, чем он руководствовался, приглашая ее – чувством долга или жалостью? Было бы гораздо хуже, если бы он не делал этого вообще.

Пенелопа скорчила гримасу. Наверное, ей следует извиниться.

– Что-нибудь не так с тем эклером? – поинтересовался Колин, когда они в очередной раз сошлись в танце.

Прошло не менее десяти секунд, прежде чем они снова сблизились и Пенелопа смогла спросить:

– В каком смысле?

– У тебя такой вид, словно ты проглотила что-то несвежее, – громко сообщил Колин, которому явно надоело ждать, когда танец позволит им перекинуться словами.