Снегурочка для босса - Мари Скай

Сердце заколотилось с новой, бешеной силой. Ужас и предвкушение сплелись в один тугой, горячий клубок внизу живота. Что теперь? Что я скажу ему? Что он скажет мне? И что будет, когда мы выйдем из этой комнаты обратно, в мир, где он — Александр Валерьевич, а я — просто Лиза?

Я стояла перед зеркалом, голая, дрожащая, с метками его страсти на коже и хаосом в душе, понимая только одно: Новый год наступил. И всё, что я знала о себе, о нём, о наших границах, осталось в том старом году, сгорев дотла в пламени этой безумной, невозможной ночи.

А что будет дальше — я не знала. И это незнание было самым страшным и самым пьянящим из всех ощущений.

Когда дверь ванной вдруг резко открылась, я подскочила. Было неожиданно так сразу увидеть его — не смущённого, не сонного, а собранного и внимательного, будто он уже несколько часов наблюдал за мной сквозь стену.

Он стоял в проеме, опираясь о косяк, свежий, властный, абсолютно осознающий эффект своего внезапного появления. Его взгляд скользнул по мне, по моей взъерошенной влажной шевелюре, по красным следам на коже, по дрожащим рукам. В его глазах не было ни капли смущения — только спокойный, аналитический интерес, перемешанный с тем самым тлеющим огнём, который вспыхнул прошлой ночью.

— Ты уже встала, — констатировал он, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая нота удивления, быстро растворённая в привычной уверенности. Он сделал шаг внутрь, и пространство комнаты, сжалось до размеров клетки. — Прости. Думал, что тихо веду себя.

Он приблизился, и я инстинктивно отпрянула, чувствуя, как холод кафеля впивается в оголённую спину. Его взгляд пристально остановился на самых заметных отметинах — отпечатках пальцев на бёдрах, тёмном синяке у ключицы.

— Прости за эти следы, — сказал он голосом, в котором извинение звучало как формальность, ритуал, а не истинное раскаяние. Он протянул руку, словно желая коснуться одного из них, но я дёрнулась, и он замер, его губы тронула почти невидимая улыбка. — В пылу момента... Я, пожалуй, перестарался. Давай я помогу тебе помыться. Одна ты вряд ли все увидишь.

Его слова, такие обыденные и такие чудовищно интимные в этом контексте, пронзили меня током. Помочь помыться? После всего? Это было слишком. Это стирало последние границы, превращало ночную горячечную ошибку в нечто продолжающееся, обслуживаемое, почти бытовое. Ужас и стыд слились в один комок в горле.

— Нет! — вырвалось у меня, голос звучал хрипло и неестественно громко в тишине номера. — Я... я сама. Всё в порядке.

Не дожидаясь его реакции, я рванулась вперёд, проскочив в узкий просвет между ним и дверью. Я влетела в помещение ванной и захлопнула дверь душевой, нащупав пальцами маленькую, хлипкую защёлку. Щелчок прозвучал жалко и неубедительно, но он означал хоть какую-то преграду.

Я прислонилась лбом к прохладной плитке, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Дыхание сбивалось. По ту сторону двери царила тишина. Я ждала — ждала, что он постучит, что он что-то скажет, что дверь откроется под напором его плеча.

Но вместо этого, через шум собственной крови в ушах, до меня донёсся звук. Низкий, бархатный, абсолютно уверенный в себе смех. Он был тихим, но от этого — ещё более весомым и всепонимающим. В этом смехе не было злобы. Была насмешка, лёгкая и снисходительная, над моей паникой, над моей попыткой отгородиться хлипкой защёлкой от того, что уже произошло.

Этот смех говорил больше, чем любые слова: «Беги, если хочешь. Но ты уже здесь. И ты уже моя».

Глава 11

Вода в душе била горячими, почти обжигающими струями, но даже она не могла смыть ощущение его взгляда на коже. Я стояла, опершись лбом о холодную кафельную стену, и пыталась дышать глубже. Через шум воды в ушах все еще звенел его смех — не злой, не насмешливый, а… довольный. Глубокий, бархатный, звук человека, который точно знает, что игра еще не окончена. Этот звук заставлял сердце бешено колотиться где-то в горле.

Отражение в запотевшем зеркале было размытым, как и все мои мысли. Я смотрела на синеватые отпечатки пальцев на бедрах, на багровый след от его зубов на внутренней стороне запястья — я сама не помнила, как он там оказался. Вода стекала по телу, но не приносила очищения. Она лишь подчеркивала липкую, интимную память кожи. Мыло пахло им — сандал и что-то пряное, мужское. Его запах. Он был повсюду.

Что я делаю? Что я наделала? Один звонок и моей карьере конец. Один неверный взгляд в понедельник утром — и я стану посмешищем офиса. Страх, холодный и рациональный, сжимал желудок. Но под этим страхом, глубоко внутри, тлел другой огонь. Воспоминание о его руках, сковывающих мои бедра. О его голосе, хрипло шепчущем «моя». О той абсолютной, животной силе, с которой мое собственное тело отвечало ему, забыв обо всех правилах.

Я вытерлась грубым, белоснежным полотенцем — еще одна деталь его роскошного мира — и с ужасом осознала, что надеть нечего. Мое платье выглядело так, будто по нему проехался танк. От белья и вовсе остались только лоскуты. Стыд, жаркий и беспомощный, накатил новой волной.

За дверью послышались шаги. Мягкие, уверенные.

— Лиза? — Его голос прозвучал прямо за деревянной панелью, спокойно и буднично. — Не замри там. Я заказал кофе и завтрак. И… кое-что для тебя.

Я не ответила, прижав полотенце к груди, как щит.

— Лиза, — он повторил, и в его тоне появилась та самая, едва уловимая нотка, от которой по спине побежали мурашки — нотка приказа, привычного и не терпящего возражений. — Открой дверь. Давай не будем делать из этого драму.

Я посмотрела на защелку — хлипкую, декоративную. Она не выдержала бы и легкого нажима его плеча. Это понимали мы оба. Мое молчание было такой же глупой игрой, как и мой побег в ванную.

Сделав глубокий вдох, я повернула щеколду.

Он стоял в полуметре от двери, уже одетый. Идеально отутюженные темные брюки, свежая рубашка цвета слоновой кости с расстегнутыми двумя верхними пуговицами. Ни следа ночной лихорадки, только легкая небрежность и та властная уверенность, которая висела на нем, как второй костюм. В одной руке он держал большой плоский пакет из дорогого бутика, в другой — высокий стакан с дымящимся кофе.

Его взгляд скользнул по мне, с головы до ног, закутанной в полотенце, с мокрыми волосами. В его глазах не было ни угрызений совести,