Непокорный наследник - Мишель Хёрд

— Мне так жаль, — извиняется он за поведение сына.

Мне стоит огромных усилий сдержать слезы, и я заставляю себя улыбнуться, приветствуя резкую боль в щеке.

— Не волнуйтесь. Као сейчас тяжело.

Мистер Рид сжимает мою руку.

— И он упрям. Пожалуйста, дай ему время.

Я киваю, не меняя выражения лица.

— Конечно.

— Спасибо.

Я смотрю, как мистер Рид возвращается в палату, и, чувствуя себя лишь тенью прежней женщины, в оцепенении иду к себе. Оказавшись внутри, я закрываю дверь, и разрушительное отчаяние наконец накрывает меня с головой. Я хватаю ртом воздух, сжимая рубашку в районе сердца.

О Боже. Сделай так, чтобы это прекратилось. Это слишком больно.

Всхлип разрывает горло, шею сводит судорогой.

Кажется, будто Као погиб в той аварии. Мы не выжили.

Дверь за моей спиной распахивается, и я едва не падаю. Входит Джейс. Увидев меня, он тут же бросается вперед. Он обнимает меня, и я вцепляюсь в кузена, отчаянно желая, чтобы он прогнал эту боль.

— Я здесь, — шепчет он, поглаживая меня по спине. — Все будет хорошо.

Я качаю головой и отстраняюсь. Тыльной стороной ладони вытираю слезы с левой щеки.

— Не будет. Он ненавидит меня. Ему... ему противны мои шрамы.

— Что за бред? — Брови Джейса гневно сходятся на переносице. — Кто это сказал?

От одного воспоминания о словах Као мое лицо снова искажается гримасой боли.

— Као. — Я снова прижимаюсь к Джейсу. — Он меня ненавидит.

— Ш-ш-ш. — Джейс крепче прижимает меня к себе. — Као в шоке. Уверен, он не это имел в виду.

Слова Джейса не приносят облегчения. Для Као все оказалось слишком просто. В один миг он хотел отношений со мной, а в следующий — я для него никто?

Этот вопрос только усиливает сердечную боль, и мне кажется, что я больше никогда не стану прежней.

КАО

Папа и Ноа в бешенстве. Собственно, это еще мягко сказано. Но мне плевать. Я не могу смотреть в лицо тому, что я сделал с Фэллон, а они не поймут, даже если я попытаюсь объяснить.

Мои чувства мечутся между яростью и виной, и то и другое одинаково парализует. Кажется, будто я на войне с самим собой.

Я хочу обнять Фэллон и пообещать ей, что все будет хорошо, но как я могу? Ничто больше не будет хорошо. Ничто не изменит того факта, что я чуть не убил ее. Ей будет лучше держаться от меня подальше, и если ради этого мне нужно быть подонком, то так тому и быть. Я лучше потеряю ее любовь и уважение, чем буду смотреть в глаза миру, в котором ее нет из-за меня.

От одной мысли о порезах на ее лице и шее, об операции, которую ей предстоит перенести, моя душа кажется тяжелой, как свинец, под весом раскаяния.

Я хотел бы вернуться назад и все изменить. Я бы никогда не пригласил Фэллон на ужин. Я бы отказался от своей мечты быть с ней. Что угодно, лишь бы она была в безопасности.

Но уже поздно. Теперь нет ничего. Только гребаная тьма и пустота.

— Малыш? — слышу я голос мамы. Когда ее рука касается моей щеки, это делает только хуже. Мама растила меня джентльменом. Учила всегда защищать женщин. Я не смог защитить самую важную.

Слышу шорох ткани.

— Я принесла тебе кое-какие вещи. — Она кладет что-то мне в руку. — Это iPad. Я настроила его: если ты коснешься экрана, он скажет тебе, где ты находишься. — Мама водит моей рукой по экрану.

«Музыка. Нажмите дважды, чтобы открыть», — раздается голос.

Вы, должно быть, издеваетесь. Я знаю, мама хочет как лучше, но это просто очередное напоминание о том, что я слеп как крот.

Несмотря на то, что мой мир катится к чертям, я заставляю себя улыбнуться и бормочу:

— Спасибо, мам.

— Запомни, крышка открывается влево. Так ты поймешь, что держишь его правильно.

Я киваю, затем слышу шелест бумаги.

— Я принесла тебе закуски и положила их в ящик, — объясняет мама. — Считай это поиском сокровищ. Там все твое любимое.

— Да? И ты даже не попытаешься подсунуть мне овощи? — поддразниваю я ее.

— Черт, надо было догадаться. Подсуну в следующий раз, — смеется мама.

Когда ее ладонь накрывает мою, я спрашиваю:

— А ты не собираешься тоже меня отчитывать?

— Нет. — Ее пальцы сжимают мои. — Сейчас я просто буду любить и поддерживать своего сына. С трансплантацией разберемся, когда тебе станет лучше.

В палате воцаряется тишина. Успокаивающее присутствие матери окутывает меня, как защитный плащ.

— Я причинил Фэллон боль, — шепчу я.

— Это был несчастный случай, — мягко отвечает мама.

— Я мог убить ее.

— Малыш, — вздыхает мама. — Это не твоя вина.

— Я должен был защитить ее, — спорю я.

— Ты и защитил. — Мама поглаживает меня по предплечью. Когда я качаю головой, она продолжает: — Ты принял на себя основной удар грузовика, чтобы спасти Фэллон.

— Недостаточно спас, — ворчу я. — У нее шрамы.

— Ее родители нашли лучшего хирурга. Уверена, он уберет все шрамы.

От мысли о том, что Фэллон идет на операцию, остатки моего сердца съеживаются. Я не выношу мысли о том, что ей придется терпеть новую боль. Я просто качаю головой, не желая больше говорить о Фэллон. Это слишком тяжело.

Боже, зачем я позвал ее на ужин? Почему это случилось?

Я закрываю глаза, прячась от безнадежности. Мама вздыхает, я чувствую, как она подбирает слова.

— Все нормально, мам, — говорю я, чтобы успокоить ее. — Мне просто нужно время.

Я не знаю, сколько сейчас времени, пока моргаю в темную пустоту. Слышу дыхание Ноа — он уснул на диване в моей палате.

Я судорожно вдыхаю. Этот ад убивает меня. Все, что я могу — это просто гребано лежать здесь, пока чувствую, как угасаю. Я ничего не могу изменить. Я не могу пойти к Фэллон. Я не вижу.

Я, блять... не могу.

Сев на кровати, я в ярости отбрасываю одеяло. Спускаю ноги на пол и крепко сжимаю матрас.

Я ранил Фэллон. У нее шрамы из-за меня.

Я ненавижу себя.

Яростный рык рождается в груди, и я встаю с кровати. Кажется, я