Правила притворства - Зоя Берг

- Доброе утро.

Пауза.

- Доброе, - говорит он.

- Ты давно не спишь?

- Недавно.

- И молчал.

- И молчал.

Я смотрю на голубую стену.

- Макс.

- Что.

- Ты понимаешь, что твоя рука...

- Да.

- Ты уберешь?

Пауза. Короткая. Почти незаметная.

- Да, - говорит он.

Убирает.

Сразу становится холоднее. Это объективный физический факт, ничего общего с чем-либо другим. Я переворачиваюсь на спину. Смотрю в лепнину. Он смотрит туда же.

- Мы оба просто сместились, - говорю я.

- Вероятно.

- Это не считается.

- Не считается, - соглашается он.

- Хорошо.

- Хорошо.

Лепнина. Завиток. Розетка.

- Коровы, - говорит он вдруг.

- Что?

- На твоей пижаме. Одна из них смотрит на меня.

Я скашиваю взгляд на плечо. На плече - корова. Большие глаза, венок из ромашек, выражение глубокого внутреннего покоя.

- Она не осуждает, - говорю я.

- Похоже, что нет.

- Ей хорошо. Ей вообще всегда хорошо.

- Завидую, - говорит Макс.

Я поворачиваю голову. Он поворачивает голову. Мы смотрим друг на друга - близко, подушки рядом, утренний свет в окне.

У него взъерошенные волосы. Первый раз вижу его с по-настоящему взъерошенными волосами. Не «не уложены» как тогда ночью на кухне - а именно взъерошенные, как бывает только после настоящего сна. И от этого он другой. Не владелец «Grand Soleil», не человек с платком и идеальной посадкой костюма.

Просто Макс.

- Дядя Слава…, - шепчет.

- Чего?

- Уже встал.

- По звуку понял?

- По запаху. Он всегда жарит яичницу с утра.

Из-за двери - далекий шум. Детские голоса, чьи-то шаги, хлопает дверь. Мы еще секунду лежим.

Потом я встаю. Иду в ванную. Закрываю дверь. Стою у зеркала. Волосы - катастрофа. На щеке - след от подушки. Корова на плече смотрит с невозмутимым спокойствием.

Я смотрю на свое отражение.

"Это не считается, - говорю я себе. - Мы договорились. Не считается".

Мое отражение молчит. Но улыбается.

Воскресный завтрак у бабушки - это отдельный вид спорта. Блины, омлет, сырники, варенье трех видов, свежий хлеб, масло, мед и что-то, что тетя Рита называет «пирожками по-домашнему» и что дядя Слава называет «причиной всех моих проблем».

Я сижу рядом с Максом и делаю вид, что этим утром все абсолютно обычно. Что я выспалась отлично. Что не было никаких рук, никаких взъерошенных волос, никакой коровы на плече.

Макс делает то же самое. Мы оба очень убедительны. Почти.

- Соня, - говорит бабушка, садясь во главе стола. - Как вы спали?

- Отлично, - говорю я.

- Комната удобная?

- Очень.

- Кровать удобная?

Я чувствую, как Макс рядом делает микроскопическое движение - чуть напрягается.

- В самый раз, - говорю я.

Бабушка кивает. В ее глазах - абсолютно невинное выражение, которому я не верю ни секунды.

После завтрака бабушка объявляет, что хочет поговорить. Все расходятся - Лена уводит детей, дядя Слава идет следом с видом человека, которому только что повезло. Остаемся мы с Максом и бабушка. Она садится напротив. Складывает руки. Смотрит на нас - спокойно, внимательно.

- Вы живете вместе? - спрашивает она.

- Да, - говорит Макс.

- Конечно, - говорю я.

Одновременно. Слишком быстро. Слишком уверенно. Бабушка смотрит на Макса. Потом на меня. Потом снова на Макса.

- Я хочу вас навестить, - с ледяным спокойствием.

- Конечно, - говорит Макс. - Когда скажешь - мы...

- Загляну на завтрак. Или на ужин. - встает. - На этой неделе. Или… может быть на следующей? Вы не против?

В интонации - вопрос без вопроса. Макс смотрит на нее. Я смотрю на нее. Мы оба понимаем одновременно: это не про завтрак или ужин, это про то, чтобы мы не зналикогда. Чтобы быть готовывсегда. Элегантно, жестоко, по-бабушкински.

- Конечно, - говорю я.

- Будем рады, - говорит Макс.

Бабушка кивает, встает и буквально выплывает из комнаты. Мы с Максом сидим. В гостиной тихо. Где-то в саду дядя Слава хохочет над чем-то своим.

- Она знает, - вздыхаю.

- Не думаю.

- Макс. Она знает!

Он смотрит на дверь, за которой исчезла бабушка.

- Она хочет убедиться, - говорит он. - Не поймать. Убедиться.

Я думаю про это. Про разницу между «поймать» и «убедиться».

«Может быть она хочет, чтобы все оказалось правдой?»- охаю внутри себя. Но тут же отгоняю эту мысль.

- Макс.

- Если она позвонит в дверь в семь утра в среду...

- Мы оба должны быть дома, - заканчивает он.

- Мне надо переезжать.

- Похоже на то.

- Сегодня.

- Да.

Встаю. Одергиваю платье.

- Поехали собирать мои вещи, - говорю я. - И если твоя бабушка явится в семь утра в среду с черепахой под мышкой - это будет на твоей совести.

Он встает рядом.

- Она не носит черепах под мышкой.

- Ты уверен?

Пауза.

- Не полностью, - признает он.

Глава 11. Плющ, Африка и зеленый свет

Моя квартира - ну как моя? съемная, конечно - находится на юге Москвы. Не ближний свет и не дальний, где-то посередине, в районе, носящем гордое название «спальный район», хотя спать там получается не очень из-за шума шоссе.

Мы паркуемся. Макс выходит из машины. Смотрит на дом. Ну да – грустный дом, не то что его навороченный ЖК.

- Второй подъезд, - говорю я. - Четвертый этаж.

- Я понял.

Подъезд встречает запахом - специфическим, который не меняется никогда: краска, бетон, чужая еда и немного кошки. На первом этаже кто-то жарит лук. На четвертом - у соседа слева орет телевизор, у соседки справа - собака слышит нас еще в лифте и начинает возмущаться.

- Это Буся, - говорю я, доставая ключи. - Она всегда так.

Макс кивает. Смотрит на облупившуюся краску на двери.

Я открываю. Делаю приглашающий жест. Он заходит. Оглядывается.

Одна комната, совмещенная с кухней - это называется студия, если хочется современно, или «все в одном», если честно. Диван-кровать у окна, всегда в разложенном состоянии - потому что складывать некуда, мешает стол. Стол - маленький, у стены. Три стула, один сломан - подперт книгой под ножку.

Кухня - два шага от дивана. Плита на две конфорки. Холодильник старый, гудит, дверца держится на